Сполохъ и майданъ (Отрывокъ изъ романа времени Пугачевщины)

Близъ хатъ, на крылечкахъ, а то и середь улицы казачата сидятъ, лежатъ, борются, скачутъ, кричатъ, кто въ кафтан?, кто въ рубашк?, кто въ порткахъ однихъ, а иной такъ совс?мъ на легк?, въ чемъ мать родила.

Изр?дка выглянетъ кто изъ взрослыхъ, больше старухи, иль переб?житъ черезъ улицу казачка и сп?шитъ назадъ въ хату съ яблоками въ подол?; разроняетъ съ десятокъ на б?гу… Ну ихъ, этого добра везд? много теперь; ихъ и казачата подбираютъ больше ради пот?хи.

Не везд? же одни ребятишки, вонъ направо у кладбища, гд? рощица, за плетнемъ, гд? и густо, и тихо, и темно – б?л?ется что то, то выглянетъ, то пропадетъ…

Недалеко отъ храма проб?жалъ къ кладбищу молодой казакъ, оглянулся и перемахнулъ ограду, увязъ было въ хм?лю да выдрался и пропалъ между зеленью и б?лыхъ могильныхъ крестовъ.

Разговоръ тихiй слышится оттуда, потомъ еще что то чудн?е! чего – чудное? Просто цалуются!!

Казакъ этотъ Максимъ Шигаевъ, по прозвищу Марусенокъ – первый красавецъ и озорникъ на станиц?.

Сказываютъ, что онъ сынъ Чумакова, сказываютъ тоже, что онъ прiемышъ Чики Зарубина.

Оба казака души не чаютъ въ Марусенк?. Можетъ оттого, что покойницу, его мать, Марусю, выкраденную изъ Украины, оба любили кр?пко…

Въ новой хат? Зарубина, въ образномъ углу св?тлой горницы сидитъ красивый русый малый. Онъ прi?халъ уже дня съ три въ станицу и остановился у Чики, но на улицу ни разу не выходилъ и помимо хозяевъ ни съ к?мъ не видался.

Давно сидитъ онъ одинъ въ горниц?. Казаки ушли, а бабамъ не дозволено входить къ нему. Русая голова его склонилась, синiе большiе глаза задумчиво смотрятъ на связки табачныхъ листьевъ, которые разв?шаны сушиться по ст?н?, но ничего не видятъ глаза… ни ст?ны, ни связокъ, ни горницы.

Словно жизнь отлет?ла отъ нихъ и унеслась туда же гд? носится мысль его. А гд?? Далеко отъ станицы Яксайской и степей Яицкихъ.

Незнакомецъ видитъ хоромы, какихъ и не грезилось казакамъ. Садъ стол?тнiй, большой и густой… Народъ бродитъ тамъ, но не по казацки од?тый и не по русски. Вотъ морщинистое лицо старушки – тетки его, угрюмое, суровое, сильное волей жел?зной.

Не жал?етъ она прiемыша, а ждетъ в?сти – и не доброй, а громкой!! Вотъ другое красивое лицо, черноокое. Оно плачетъ предъ разлукой, оно жал?етъ жениха. Сид?ть бы дома, тихо и мирно, не играя своей жизнью…

На крыльц? застучали каблуки, заскрип?ли ступени и здоровый казакъ, невысокiй, но плечистый, вошелъ въ горницу. Это былъ Чика Зарубинъ.

– Ну? нетерп?ливо вымолвилъ незнакомецъ.

– Скоро, государь!.