Атаман Устя

Лысый, нагнувшись, прилег к ложу ружья щекой, подпустил молодца на прицел и дернул за собачку.

Ахнуло все кругом. Будто все горы повалило наземь. Грохот раскатился, казалось, до неба и звезды встряхнул. Кони шарахнулись и с маху вскачь! А молодца качнуло было долой, но справился он и, крикнув, еще нагайкой ударил подседельного коня…

– Ах, дьявол. Ах, обида! – заорал Лысый и, бросив ружье, сгоряча полез вон из ельника. – Ах ты распроклятый. Запрет на тебе, что ли?

Вылез Лысый на дорогу и ясно видит, что уж за саженей пятьдесят проезжий пустил коней шагом и оглядывается назад.

– Ну, счастлив твой Бог!.. – орет со зла Лысый и грозится кулаком молодцу. – Попадись, леший, мне вдругорядь – маху не дам, дьявол. Право, дьявол! – орет Лысый что есть мочи.

– Ванька! – кричит вдруг и молодец.

Оторопел Лысый, глядит.

– Ванька, ты, что ль?.. – кричит опять молодец и коней остановил.

– Я-а… – прокричал мужик, дивяся.

– Лысый? – кричит молодец.

– Я! Я-a! Чего?..

– Ах ты лядащий… Ах ты чертово рыло! Вот анафема! Ну, постой же…

И, повернув коней, молодец едет назад.

– Но-о! Чего! – понукает их молодец.

Но кони не идут.

Молодец живо смахнул долой и стал привязывать коней к дереву.

– Ладно, погоди, лысая твоя голова! – ворчит он.

Привязав обоих коней, молодец пошел на Лысого и нагайкой машет. Мужик ждет, растопыря руки, и дивится. «Что за притча, знает проезжий, как меня звать: должно, знакомый».

Подошел молодец совсем да и говорит:

– Тебе это кто ж указал своих-то бить? А?.. Собачий сын.

– Батюшки светы! – заорал Лысый. – Ехор Иваныч… Родной…

Перед ним стоял есаул их же шайки, Егор Иваныч, или Орлик прозвищем.

– Прости, родимый! – повалился Лысый в ноги есаула. – Ехор Иваныч…

Но Орлик сгреб Лысого за волосы и начал шлепать его нагайкой по спине.

– Ехор Иваныч! Ехор Иваныч…

– Знай своих… Не пали из ружей по своим… собачье отродье…

– Ехор Иваныч, родной, – вопил Лысый, и каждый удар нагайкой по спине ошпаривал его, будто кипятком.

Долго среди Козьего Гона раздавались и по затишью ночному далеко разносились шлепанье Орликовой нагайки и крик мужика.

Устал есаул махать да шлепать и бросил, а Лысый в жару и в поту насилу на ноги встал.

– Теперь, дурень, будешь помнить… – выговорил Орлик и, повернув, пошел к коням.

– Ехор Иваныч, прости… Атаману не ховори, родимый! Не буду николи.