Умереть на рассвете

Бывший командир РККА Иван Николаев поморщился. «Нэпманов», вылезших из всех щелей, как тараканы, он не любил. Заходить в ресторан и обогащать совбуржуев не хотелось, но деваться некуда. Оглядевшись вокруг и не узрев никого, кто мог бы продать «гостинец», Иван Афиногенович вздохнул и пошел внутрь.

В зале, обставленном со смесью нищеты и роскоши – позолоченные столики соседствовали с грубыми столешницами, установленными на козлы, садовые скамейки с изящными креслицами, не иначе из особняка бывшего предводителя дворянства, восседали такие же разношерстные гости.

Пиджачные пары чередовались с пропотевшими гимнастерками, а дерюжные армяки и шинели – с кожаными куртками. За одним столом под рюмку коньяка решали какие-то дела цивильные мужчины в пиджаках и шляпах, за другим целовались взасос всклокоченный юнец чахоточного вида и «барышня», годившаяся ему в матери, а за третьим, уставленным пустой и полупустой посудой, пять разомлевших бородачей тянули про речку-канавку.

Иван с удовольствием бросил бы бомбу в эту жирующую сволочь, но, как на грех, не было ни осколочной (или хотя бы фугасной!) гранаты, развернулся, чтобы уйти, а к нему уже подскочил парнишка в несвежей рубахе и когда-то белоснежном фартуке.

– Чего изволите, товарищ красный командир? – угодливо поклонился парень.

Новая форма, которую Иван Николаев успел получить перед демобилизацией, сидела как влитая. Все-таки годы службы даром не прошли – в шинели с «разговорами», при солидных усах, выглядел не меньше, чем на командира батальона.

Ну, в губернском городе и за комполка сойдет.

– Я, товарищ, на вынос хотел, – солидно ответил Иван. – Негоже мне тут, с этими…

– Понимаю, товарищ краском. Но не положено-с, – с сожалением вздохнул парень. – По правилам, клиент должен заказ за столиком сделать. Спиртные напитки на вынос продавать запрещено-с!

– Да ну, скажешь, запрещено, – хмыкнул Иван. – Ты же, Кузя, должен знать – мне лишнего не надо.

Парень переменился в лице. Николаев когда-то собственноручно поймал его, когда тот тащил из опломбированного вагона мешок с зерном.

Иван имел полное право пристрелить расхитителя народного добра прямо на шпалах, но пожалел. Надавал парню по шее и отпустил восвояси, обозвав почему-то Кузей.

Кузя на самом-то деле был Ванька Сухарев, а зерно пытался украсть, потому что после гибели отца мать и младшая сестра умирали с голоду.

– Иван Афиногенович, для вас… – прошептал Сухарев. – Все в лучшем виде. Только, – замялся он.