Безделица

Рассматривая его творчество в макросъемке, я изучаю строение его текста под единственным интересным мне углом, то есть как проявление личного таланта. С этой точки зрения Кришкин писатель не великий, а довольно посредственный, со вспышками болезненного юмора, который словно конфузится после слов задиристого одноклассника о том, что у носителя этой шутки получилось не совсем удачно, которые, увы, чередуются с длинными пустошами литературных банальностей.

Итак, мы читаем историю о неком Александре Дмитриевиче Воронихине (фамилия бессмысленна и говорит о персонаже меньше, чем о самом авторе, который на момент написания произведения явно готовился к зачёту по истории России, на что намекает совершенно выбивающееся из общего повествования «дивное узорочье»). Он славный малый: играет на флейте, совершает всевозможные трогательные поступки (как, например, спасение птенца), которые, что подчёркивается автором, не менее бессмысленны, и пытается поверить в Бога, которого везде ощущает, но никак не может увидеть. В виде антитезы на сцену выходит Володька Рождественский, крайне наукоцентричный и богоборческий спутник, который психоаналитики непременно могут принять за тамость (или же тень) главного героя. После довольно пустого разговора Александра, ближе к концу книги почему-то ставшего Михаилом, с Володькой о вере, первый обнаруживает на улице спасённого птенца, который по его же вине погибает, проклинает дождь – то ли Бога, то ли зло – и оплакивает действительно невинное существо, после чего на земле наступает засуха. По неизвестной, опять же, причине, Александр идёт в церковь, которая всё это время постоянно его притягивала, и встречает там Анну Алексеевну Яслину, алгебраически неверную функцию и хранительницу писем, которых всего два и из которых узнаётся вся история Воронихина. Особенно подчеркну, что писем всего два, одно из которых совсем утеряно. Безусловно, Кришкин как автор текста начнёт его защищать, и в этом ничего страшного нет. Но едва ли я поверю в то, что таким образом передаётся сумбур выцветших воспоминаний, поскольку это не текст ощущений, но текст идей, неумело мимикрирующий под опусы Достоевского.