Имперский рубеж

 – Пройдемте в столовую, милостивый государь, посмотрим, чем попотчует нас сегодня несравненная Василиса Егоровна…

За обедом Настенькин отец много шутил, поднимал под действительно великолепную закуску тосты за Государя, гвардию, начинающего военную карьеру офицера, слегка подпоил не смевшего ему отказать Сашу, несмотря на возмущение дочери, – словом, вел себя так естественно и непринужденно, что совершенно расположил к себе юношу и усыпил дремавшую в его душе тревогу. Да и Настя, поначалу волновавшаяся и то и дело бросавшая обеспокоенные взгляды то на витийствующего отца, то на любимого, к финалу обеда успокоилась и уже не краснела или, наоборот, бледнела при любой смене темы.

– Знатно мы сегодня отобедали, – проговорил наконец хозяин, аккуратно складывая салфетку. – Не устаю повторять, что наша Василиса Егоровна – настоящий клад для любого гурмана. Что там французские повара, которыми любят хвастаться мои коллеги по департаменту! Наша, природная русачка из Тамбовской губернии, заткнет за пояс любого дипломированного кулинара, будь он с берегов Сены, Тибра или Дуная.

Вы еще не пробовали, сударь, какие она печет блины на масленицу! М-м-м! Пальчики оближешь!.. Доченька, милая, поди, распорядись, чтобы подавали сладкое, а мы с молодым человеком пойдем в библиотеку, чтобы выкурить по сигаре… Вы курите сигары, Александр Павлович?

– М-м-м… Нет, – признался Саша, табака на дух не переносивший.

– Ну ничего – у меня найдутся и сигареты…

– Саша вообще не курит, – пришла милому на помощь Настя.

– Правда? – изумился Александр Михайлович, и Бежецкий, впервые в жизни, пожалел, что не дымит как паровоз. – Похвально, похвально… А я вот, видите ли, никак не могу избавиться от сей пагубной привычки. Неоднократно пробовал бросать, применял всевозможные патентованные лекарства, которые так любят рекламировать наши бессовестные дельцы от телевидения… Все тщетно. Но сигарный дым-то вы хотя бы переносите?

– Да-да, конечно! – поспешил согласиться Александр, готовый сейчас дышать и фосгеном и хлорцианом, лишь бы отец Насти не потерял к нему расположения.

 – Меня это ничуть не беспокоит. Я даже, если угодно, сам готов попробовать…

– Ну, уж это увольте! Не хватало еще, чтобы я пристрастил вас к этой чуме двадцатого века. Никогда себе подобного не прощу!

Но стоило двери библиотеки затвориться за спинами мужчин, улыбка сползла с лица Александра Михайловича, будто шкурка с линяющей змеи. И сердце у юноши, при виде этой метаморфозы, пропустило удар.