В когтях неведомого века

Им, знаете ли, достаточно помнить имя короля, сидящего в Париже (да и то, замечу, не обязательно), да скоро ли Пасха или Троица с Рождеством… Эй! – дотянувшись длиннющей рукой, хлопнул он по плечу сидящего за соседним столом мощного – Шварценеггер удавится от зависти – селянина. – Какой сейчас год, дубина?

Ничуть не обидевшись на «дубину», крестьянин (а может быть, и дровосек) ухмыльнулся и пожал саженными плечами, продолжая пережевывать что-то хрусткое.

– Вот видите?.

.

За прошедшие несколько часов кабак успел наполниться самым разнообразным народом, как говорится, под завязку. На одном полюсе здешнего общества находились Арталетов, пардон, шевалье д’Арталетт с его визави, то есть люди весьма приличные, на другом – мерзкого вида оборванцы, а все остальные – от молчаливых немецких рейтар, каким-то не известным никому способом умудрившихся выцыганить-таки у кабатчика пиво, до жуликоватого вида личностей, шепотом обсуждавших что-то явно не предназначенное для чужих ушей, – между ними.

Вино, кстати довольно приличное, вроде «Токая», притупило интерес Георгия к окружающей действительности, и теперь изумление тем фактом, что он, экс-инженер, находится в средневековой Франции, сидит за одним столом с «взаправдашним» шутом, запросто с ним беседуя, робко подавало голос откуда-то с задворков сознания. Случалось такое и раньше, но чтобы в подобной обстановке…

Леплайсан, который, как выяснилось, в самом деле был и дворянином, хотя наотрез отказался сообщать новому знакомому подлинные имя и титул, и шутом, правда в отставке, оказался человеком бесконечно обаятельным и приятным в общении.

Едва поприветствовав гостя папаши Мишлена, он легко согласился присоединиться к Жориной трапезе, и уже через полчаса как-то забылось, кто именно, кого и за чей счет угощает.

Шут подтвердил все догадки Арталетова относительно того места, куда он попал, правда, датировка его была весьма странной.

По его словам, шел всего лишь пятьсот девяносто первый год от Рождества Христова, но правил Францией король Генрих Третий, которому, по тем отрывочным данным, которые помнил Жора из школьного курса истории и книг Дюма-отца, полагалось уже лет пять, как спокойно почивать в склепе какого-то там Собора, заколотым монахом-киллером Клеманом.