Золотой империал

– Мурзик, вот он, утром на двор захотел, я его и вывела, – вещала пенсионерка, оказавшаяся Кораблевой Марией Владимировной, 1932 года рождения. – Он побегал, побегал, отметился по своим углам, да и сюда вот меня потащил…

Песик с таким несобачьим именем, обратив к Александрову мордочку с то ли гноящимися, то ли плачущими глазками, тихонько завыл с подвизгиванием, словно подтверждая слова хозяйки.

– Подбежал и давай снег копать. Я думала сначала, что он косточку какую нашел, хотела его оттащить… Он, знаете, с полмесяца назад гадость тоже какую-то в сугробе раскопал, слопал – потом дня три животом маялся.

И тошнило его, и поносил, миленький мой…

– Пожалуйста, не отвлекайтесь, Мария Владимировна, – попросил капитан, пытаясь отогреть дыханием замерзшую на не по-мартовски жгучем морозце пасту в шариковой ручке.

– Вот я и говорю… Подбежал и давай снег копать. Я его тяну, а он – ни в какую. Вцепился во что-то, рычит. Думаю: отберу, нагнулась – глядь, а там рукав кожаный от куртки… Вещь хорошая.

Я за него – а там рука, белая-белая…

Мария Владимировна сама вдруг побелела, несмотря на мороз, только что румянивший ее щеки, видимо, до нее запоздало дошел весь ужас происшедшего.

В сугробе обнаружились тела трех молодых людей, вернее, сначала идентифицировали возраст только двоих из трех убитых, так как у третьего, с украшенными татуировками кистями, начисто отсутствовала голова, срезанная точно бритвой. Голова одного из целых покойников тоже держалась лишь на лоскуте кожи и части мышц и связок, а гортань и межпозвоночный хрящ были разрублены таким же хирургически выверенным ударом идеально острого орудия.

Третий, лет четырнадцати-пятнадцати на вид, лежал ничком, скрючившись, со сквозной колото-резаной раной в спине. Снег под всей троицей на большом протяжении был насквозь пропитан кровью, вероятно, обильно хлеставшей из жутких ран, без всяких сомнений, изначально «не совместимых с жизнью»…

Все, что пенсионерка могла сказать, уже было занесено в протокол, а держать на морозе переволновавшуюся пожилую женщину Александров не счел гуманным.

Отправив свидетельницу вместе с закоченевшим пуделем домой под присмотром сержанта Аксакова, капитан направил усилия зябнувших подчиненных: лейтенанта Лукиченко, старшины Семенова и двух сержантов – старшего и младшего, фамилий которых не помнил, на поиск недостающей части татуированного трупа.