Лесной бродяга. Т. 2

 – Ты задушил его у костра, а труп бросил в реку!

– Нет, нет! Кто вам это сказал?

– Кто сказал? – горько усмехнулся Фабиан. – Скажи лучше – указал!

– Кто, кто?!

– А кто указывает вакеро, где искать сбежавшую лошадь? Кто указывает индейцу, где скрывается неприятель? Кто указывает гамбусино, где природа прячет золото? Только вода не сохраняет следа проплывшего по ее поверхности челнока, да воздух не сохраняет след пролетевшей птицы. Но земля, земля хранит все следы! Тебе это так же хорошо известно, как и нам.

– Я не убивал! Не убивал я его, кабальеро! Клянусь Господом…

– Не богохульствуй! Повторяю тебе, ты – убийца. Ты оставил на земле следы своего преступления. Люди видели и прочли эти кровавые следы! А твоя припадающая на левую ногу лошадь и твоя хромота – о них тоже поведали следы, – все это неоспоримые свидетельства твоего преступления!

– Это не я! Не я! – упорствовал бандит.

– Бессмысленная ложь, Кучильо! Припомни-ка встречного вакеро! Ведь он узнал Арельяно! И разве не ты ехал рядом с ним на серой в яблоках лошади?

– Сжальтесь! Пощадите, сеньор Тибурсио! – взмолился Кучильо, подавленный этим внезапным открытием фактов, единственными свидетелями которых были он да Бог на Небесах.

 – Возьмите все золото, которое вы дали мне, но оставьте мне только жизнь, и я за это буду убивать всех ваших врагов, убивать их везде, повсюду и всегда, когда только представится случай, по первому вашему слову или взгляду… и задаром… даже отца родного я готов убить, если вы мне прикажете. Но, ради Господа всемогущего, ради солнца, которое светит нам всем, оставьте мне жизнь! Прошу вас только об одном, не лишайте вы меня жизни! – молил негодяй, ползая в ногах у Фабиана.

– И Маркос Арельяно, наверное, просил у тебя пощады, а ты разве пощадил его? – проговорил Фабиан, отворачиваясь от него.

– Но ведь я же убил его, чтобы единолично завладеть всем этим золотом, а теперь отдаю его все за свою жизнь! – продолжал он, отбиваясь от Хосе, который не давал ему обнять колени Фабиана.

С искаженным ужасом лицом, с пеной у рта и чрезмерно расширенными зрачками лишенных разума глаз, Кучильо все еще молил о пощаде, стараясь доползти до ног Фабиана. Незаметно для самого себя он очутился на самом краю обращенной к горам почти вертикально обрывавшейся западной стороны пирамиды; позади него широкая полоса воды с шумом и ревом низвергалась вниз, пенясь и бурля.

– О, пощадите, пощадите! – молил он.