Кредит на милосердие

Тогда пробовала смотреть внимательно, насилуя себя зрелищем, подмечая любые подробности, чтобы перегруженное шоком сознание потухло, погрузилось во мрак, – не выходило. Несколько раз порывалась покинуть укрытие, вернувшись в тайгу, но оказалась не способна и на это. Что-то паскудное, червивое и липкое в светлой девчачьей душе требовало досмотреть до конца. Увидеть, как в ее прошлой жизни будет поставлена точка, жирная и неоспоримая.

Она досмотрела. Все-таки проваливаясь в короткие обмороки, но приходя в себя и снова наблюдая за убийцами.

Досмотрела, всё это время мысленно прося прощения у бабы Любы. И столь же горячо благодаря ее за свой обман, не позволивший им правильно проститься.

Когда тушенка была готова, ее закатали по десяткам пустых банок, заботливо хранящихся в багажниках «Пионеров». Сгрузив мешки с грабленым добром и свежей солониной, бандиты покинули хутор. Подожгли дом, бросив всё, что не посчитали нужным, и уехали, коптя вечернее небо струями ядовито-черного дыма.

Всё это произошло невесть сколько дней назад. Всё это произошло только что, сию секунду, так свежи были образы. А теперь она одна, совсем одна идет через ставший мрачным лес, даже не представляя, куда ведут ноги.

Лес, конечно, не выдаст. И накормит, если будет нужно, и напоит, и спать уложит в теплый ельник. Но ради чего? Что теперь делать ей, одинокой девчонке, на глазах которой убили единственного близкого человека? Убили ради того, чтобы съесть.

Ничего, способного пригодиться ей в странствии, девушка на пепелище не нашла.

Да и не нужно было в общем-то. Любава чувствовала, знала, готовилась. А потому собрала свою внучку в дорогу, спрятав в вещевой узел всё, что посчитала нужным или ценным. Еда на несколько дней, фляга, спички и соль, какая-то одежда и небогатая казна, что хранилась у женщин-отшельников для торговли с деревенскими. И еще фамильные ценности, передававшиеся из поколения в поколение. Небольшой охотничий клинок с костяной рукояткой и латунными набойками. В тертых кожаных ножнах, украшенных медвежьими зубами, – добрый нож. И матрешку на девять куколок, безумно старую и истертую, но всё еще яркую рисунком.

Выбравшись из развалин, Варвара заглянула на кладбище. Родовое, секретное, в сотне шагов по особой тропе. Нельзя покидать дом, не попрощавшись с родней… Ряд из десятка холмиков, хранивших пепел женщин ее рода, молчал, так ничего девушке не посоветовав.