Годы испытаний. Честь. Прорыв

Первой на лейтенантов обрушилась Наташа:

– Стыдно спать так долго! Я не военная и то позже семи не встаю.

– Сегодня выходной день, можно позволить такое удовольствие, – ответила ей Рита. – Ведь они, бедненькие, каждый день поднимаются рано.

– Солдат нельзя жалеть, они от этого портятся, – сказала Наташа.

– Наташа у нас никому не делает скидок, – поддела Рита.

– Это видно, – усмехнулся Жигуленко. – У нее командирский характер.

– Женя, а почему ваш товарищ такой грустный? – неожиданно спросила Наташа.

– А у него врожденная задумчивость: поэт он, потому везде и всегда что-нибудь сочиняет.

Все рассмеялись, а Миронов смущенно улыбнулся.

Компания подошла к опушке леса. Снег уже давно сошел, но было еще мокро, в ложбинах голубела вода, и всюду пробивалась иглисто-зеленая трава. Жигуленко погладил рукой травинки.

– Как сказал Багрицкий, «пошла в наступление суровая зелень».

Вошли в лес и разошлись: Рита – Дубров, Жигуленко – Наташа. Миронов остался один.

На обратном пути Наташа была чем-то расстроена. Она всю дорогу молчала. А Жигуленко, напротив, много шутил и смеялся.

Как только они свернули к военному городку, раздался сигнал тревоги. Наскоро попрощавшись с девушками, Миронов и Жигуленко бросились бежать в свои подразделения.

– Ну, как тебе понравилась прогулка? – на бегу спросил Жигуленко.

– Ничего… А что это Наташа такая грустная?

– Пустяки… Понимаешь, я хотел обнять ее. Ничего, я ее обломаю… И что это Канашов еще придумал: не дает даже в воскресенье отдохнуть по-человечески!.

. Тревоги устраивает…

5

Хотя и рассказал Жигуленко о ссоре с Наташей, как о каком-то пустяке, но сам он понимал, что ему трудно будет помириться с ней. «Что ж, придется извиниться».

Вот и дом, где живут Канашовы, бревенчатый, старый, с одиноким деревом у крыльца. Жигуленко глянул на два крайних светящихся окна второго этажа, вспоминая карие, с удлиненным разрезом глаза Наташи и тяжелые светлые косы.

«Нельзя же из-за какого-то пустяка портить отношения. Отец ее, наверное, еще не возвратился. А вдруг дома? Что тогда скажу?.. Нет, нет. Идти нельзя… Ты что, трусишь?»

На цыпочках Жигуленко стал осторожно подниматься на второй этаж. Темно. Зажег спичку, осмотрелся. Направо и налево двери с эмалированными белыми дощечками: «Кв. 3» и «Кв. 4».

Он долго стоял на темной площадке, раздумывая, и решил постучать в квартиру, в окнах которой горел свет.