Рейх. Воспоминания о немецком плене (1942–1945)

Лермонтова «Тучи» (1840).].

Слезы блеснули в глазах дамы.

– Не говорите так. Раз вы испытываете муки ностальгии, значит, у вас есть родина. Как знать, может быть, мы еще встретимся с вами на родной земле.

Нам так хотелось сказать ей много хороших слов, но вахман заторопил на МАД.

Бережной удивил меня своей «добротой».

– Хотите, Георгий, научу вас хорошо работать?

– Вы это всерьез или в шутку?

– Зачем в шутку? Совершенно серьезно говорю.

– Мой дружеский совет вам, Бережной: никому не делайте таких постыдных предложений.

– Почему обижаетесь, Георгий? Ведь я вам добра желаю. Все-таки как-никак экстраброт заработать можно.

– Такого добра не надо. Пока вы на этой проклятой земле, постарайтесь разучиться хорошо работать. А если уж очень хочется учить чему-либо, так научите, как лучше маскироваться.

Парень он неплохой, но, видимо, не понял обстановки.

Ночью Петро Ткаченко переломал все сверла. Форарбайтер[508 - Бригадир.] Филипп Хаас прогнал его и поставил к станку меня.

Просверлив одну дырку в крышке для картофелечистки, я отправился в аборт. Сидел там до тех пор, пока не выгнал Хаас.

Вернувшись к станку, включил его и перевел на холостой ход.

Так простоял до 6 часов утра.

Итог 12-часовой работы – одна просверленная вместо возможных 150 ? 200.

В следующую ночь Хаас снова поставил меня к сверлильному станку, три часа я вертел все ту же дырку. Филипп заметил и стал орать. Я перевел сверло и, дав максимальную скорость, с размаху врезал его в крышку.

Филипп взбесился, опрокинул на меня ушат из «сакраменто эмоль» и «сакраменто нох эмоль»[509 - Проклятие и еще раз проклятие.], но от применения физических методов отказался. Он прогнал меня от станка, заявив: «Зи хабен кайне арбайтсфеишькайт»[510 - Вы неспособный к работе.]. Такая оценка нисколько не вредит моему здоровью.

Распрощавшись без сожаления с профессией сверлильщика, я вернулся на прежнюю работу грузчика и переносчика (Transport).

Здесь лучше, потому что больше всяких возможностей для маскировки.

Не знаю, как поступит Филипп дальше: донесет ли шефу на меня, умолчит ли, объяснит ли поломку объективными причинами. Вот тут-то и можно будет проверить, что за человек Хаас. Адам и Фриц Штайнбрешер очень его хвалят, говорят о нем как об убежденном коммунисте и крупном партработнике в прошлом. Странно только одно: Филипп злобно глядит на нас, а ночью после перерыва пинками подымает спящих на куче угля.