Рейх. Воспоминания о немецком плене (1942–1945)

Сорок дней и сорок ночей ничего не ел. Вылечился.

– Совсем ничего не ел?

– Абсолютно.

– Чудно что-то. Даже не верится.

– Почти невероятно, а не выдумка.

Правда, одно дело, когда сам идешь на это, и совсем другое, когда тебя немцы морят голодом. Второе перенести гораздо труднее.

Помню, во дни юности мне приходилось часто голодать. Моя студенческая жизнь была перенасыщена голодовками. В те годы я ел три, а иногда два раза в неделю. Голодал я и позже, но уже, правда, с целью закаливания. Однажды, это было в Свердловске в 1932 году, я в течение 10 суток ничего не ел и не пил.

Перенес голодовку легко, на ногах, не бросая работы на Верх-Исетском заводе, куда каждый день ходил пешком из центра города.

Может быть, эта закалка сделала меня менее подверженным психозу голода.

Днем солнце накалило кровлю, стены, раздвижные железные двери. Вечер и ночь не принесли прохлады. В бараке невыносимая жара, спирающая грудь духота, вонь. В горле сухо, тело горит, нервы натянуты до предела.

А тут еще, неведомо по какой причине, у Вершинина заболел живот.

– Ребята, разрешите сходить в парашу!

– Лежи. Параша не для того дела.

– Ребята, мочи нет.

– Терпи. Раньше-то о чем думал? Мог бы сходить до восьми часов.

– Тогда не хотелось, а сейчас терпежу нет.

– Не знаю, откуда только у тебя берется. Тут по неделе не ходишь, а у него живот болит.

– Верно говоришь, ходить-то ведь нечем.

– Хлопцы, пустите! Ой, не могу больше!

– Тебе говорят, Удмурт, не смей!

Головы поднялись, руки протянулись к Вершинину, пытаясь его удержать.

Он вырвался и присел над парашей. Зловонный воздух стал еще плотнее, гуще, удушливее.

– Сволочь, Удмурт черножопый! Видать, ты заодно с фрицами. Ты хочешь, чтоб мы задохнулись в бараке, как в душегубке!

Припадок безумной ярости охватил всех. Соскочив с коек, бросились к Вершинину и стали его бить, сопровождая удары истерическими воплями. Потом, свалив на землю, топтали Удмурта ногами. Били, топтали и выкрикивали злобные слова, выражавшие самые нелепые, сумасшедшие мысли.

Можно было подумать, что он, единственно он – виновник всех наших несчастий.

– Ребята, не троньте, – взмолился Вершинин, – не бейте меня! Я накрою парашу своим одеялом.

– Вот тебе параша, вот тебе кибель. Из-за вас, черножопых, страдали раньше, страдаем теперь!

Расправа продолжалась.

Но вот затихли злобные крики, неистовые вопли. Наступила реакция.

В эту ночь никто не мог уснуть.