Тонкая грань. Записки неонатолога о жизни и смерти

Ты не видишь за этой оболочкой ушедшего человека. Это труп, а не покойник.

Мне никогда не приходилось вскрывать тела. Они занимали меня только как предмет изучения. Мы также никогда не анатомировали человеческие останки. Возможно, это надо было делать. Возможно, стоило бы объяснить студентам-медикам до того, как им придется проводить опыты на трупах, что когда-то в этих телах была жизнь. Возможно, стоит перед этим рассказать о жизни этих людей. Почему умер этот человек? Почему он оказался объектом исследования?

Возможно.

За последние несколько лет я обсудил этот вопрос со многими коллегами. Даже они говорили: «Нет, мы не интересовались жизнью погибших. Мы обнажали мышцы, высвобождали сухожилия, ослабляли связки. Мы концентрировались на изучении тела. Не на человеке. Не на личности. Чисто абстрактно».

Возможно, так и должно быть.

Возможно.

Умирает ребенок, я стою в третьем ряду, далеко позади главного врача. Главный врач говорит, что мы больше ничего не сможем сделать. Я ничего не чувствую.

Ни горя, ни гнева. В голове только рациональное: «Этого не может быть! Должна же быть еще какая-то возможность!» Я думаю только о том, что нужно и дальше продолжать исследования, искать другие возможности.

Отдельная судьба больше не играет роли, как только ты покинул здание больницы.

Дома я рассказал: погиб ребенок. Вот и все. Разум победил. Главный врач пояснил, почему произошла смерть. Я это понял. На то были медицинские причины. Его не застрелили, как Кеннеди, смерть была объяснима.

Трагична, но объяснима.

Мертвый ребенок.

Отрицание, рассуждение, самосохранение, стена.

Всего год спустя по причине этой инфекции дети больше не умирали.

Намного позже смерть ребенка задела меня гораздо сильнее. Гораздо, гораздо сильнее.

Первую малышку, которая умерла у меня на руках, когда я уже не стоял в третьем ряду, звали Анна*[1 - Все имена, помеченные звездочкой, были изменены.]. Так же в Больцано, 2 года спустя, в 1980. Я работал в неонатологическом отделении, в то время еще не в интенсивной терапии, как мы сейчас его называем.

Я был молодым медиком, выполнял свою работу с большим энтузиазмом, учился быстро, постигая премудрости в кратчайшие сроки. Главный врач возложил на меня большую ответственность, и я с удовольствием принял ее на себя. Мне было 27 лет. Была весна. Я был воодушевлен работой. Та помощь, которую мы могли оказать недоношенным, была очень ограниченной – только сделать искусственное дыхание.