Лента жизни. Том 2

Среди черно-белого галечного гороха красовались нежно-розовые, синеватые с белыми прожилками, тепло-красные, травянисто-зеленые и желтовато-палевые камешки. В глазах зарябило от пестроты калейдоскопической композиции.

– Вы знаете, у Регистана есть книжка стихов. Так и называется – «Камешки из Коктебеля».

– Это тот, что гимн написал?

– Нет, гимн написал Габриэль Регистан вместе с Михалковым. Гарольд – его сын… Он здесь иногда отдыхает на волошинской даче.

Витюня затуманил глаза и нараспев, как истый вития, не прочитал, а пропел с завываниями:

Синий, синий вечер.

Бледный лунный свет.

Худенькие плечи.

Восемнадцать лет.

Слезы на ресницах.

Ждет меня в саду…

Мне уже за тридцать,

Лучше не пойду.

– А тебе сколько? – поинтересовался Олег.

– Чего? – не понял чтец, все еще находящийся в трансе от мармеладных строк. Потом очнулся. Мне… как раз за тридцать… немного…

Спрашивать больше сказанного – неприлично. Пошевеливая собранные Витюней камешки, Олег поинтересовался:

– Неужели красотища просто так валяется под ногами?

– Раньше здешний берег усыпан был разноцветными камешками, в глазах рябило.

– Что-то не рябит…

– Курортники развезли по всей стране: каждый набирал мешочек на память. Мода такая была.

– Широка страна моя родная!.. – пропел Олег на мотив, так любимый негром Полем Робсоном.

Здесь, у морского залива, в бухточке, окруженной скалами, пространство ощущалось иначе – скорее умозрительно, чем физически. Степняку или таежнику Причерноморье видится по-особому.

Взгорбленное низкорослыми, но все же – горами, оно словно сторожит взгляд, не позволяя ему устремляться к постоянно прячущейся изломанной линии горизонта. Отсюда – ощущение тайны: а что же там, за новым нагромождением скал, зарослями пирамидальных тополей, пиний, за куполом зеленовато-бирюзового моря? И люди, живущие у моря, воспринимались Олегом иначе. К примеру, этот вот Витюня… Лежит белой рыбицей, усыхает под солнцем, и загар к нему не пристает. Рыжий он, что ли, был, пока не облысел?

– Послушай, Виктор Борисович, – глядя в высокое небо на перистые облака, молвил, окая на старинный манер, величаво, будто бы по-княжески, Олег, – у тебя есть друзья?

Иванов вздохнул.

– Понятно… Можешь не продолжать… Дыши глубже…

– Нет, почему же… – пискнул, словно оправдываясь, знаток Киммерии. – Я у мамы один. Мы вдвоем живем… Отец в войну погиб… Ты же видишь, и мне досталось, – он указал на шрам.