Три осени Пушкина. 1830. 1833. 1834

В Болдине окончательно сложилась последовательность заключительных глав. В предисловии, которое упоминало Катенина, Пушкин писал: «Автор чистосердечно признаётся, что он выпустил из своего романа целую главу, в коей описано было путешествие Онегина по России».

Эта глава должна была быть восьмой. Однако, как поясняет Пушкин, «во избежание соблазна» решился он лучше «выставить, вместо девятого нумера, осьмой над последней главою Евгения Онегина…»

Итак, девятая глава стало восьмой, а восьмая – путешествие Онегина – была исключена самим поэтом и печаталась им лишь в отрывках…

Эта глава касалась прежде всего самого автора.

В ней были вехи его жизни, его опыта, его встреч, его размышлений. Она касалась всего, что «было над Невою льдистой» в решающие для Северной столицы, для всей России годы.

Пушкин давал характеристику всему, что прошумело над страной за четверть века. Всему, что определило его судьбу и судьба его поколения. Что помогало распознавать будущее России.

В этой главе он снимал лестные покровы с тех, кто получил их в иных, прежних его стихах.

Касалось это в первую очередь царей, с которыми он постоянно ссорился.

Начиналась глава со строк, посвящённых тёзке автора:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щёголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой…

Здесь каждое слово высекалось с афористичным блеском. С осуждением, с насмешкой. В полном соответствии с истиной.

В следующей строфе был упомянут Николай. Этому, не менее «лукавому», царю веры было ещё меньше.

Пушкин с невесёлой усмешкой вспоминал русское словечко «авось»: «Авось по манью Николая семействам возвратит Сибирь» – тех, кто заточён в рудники. Этому авось можно было посвятить оду: «Авось, аренды забывая, ? Ханжа запрётся в монастырь…»

Строфы десятой главы живописали революцию в Европе, восстание греческих этеристов, восстание в Семёновском полку…

Бунт семёновцев прогремел первым отдалённым громом. Он смутил, но не устрашил царя.

«Россия присмирела снова, ? И пуще царь пошёл кутить».

Но возгоралась уже «искра пламени иного». Она «издавна, может быть», тлела в сердцах лучших людей России. У этих людей – у друзей Пушкина – «свои бывали сходки». Там зрела мысль.

Витийством резким знамениты,

Сбирались члены сей семьи

У беспокойного Никиты,

У осторожного Ильи.

Никита Муравьёв стал одним из самых деятельных участников Северного общества и поплатился сибирской каторгой.