Эсер

Жениху было четырнадцать, а невесте двенадцать лет. Между ними протиснулся поп-бегемот, такой же пьяный, как Николай Николаевич.

– Благословляю, – только и смог сказать он, громко сдерживая отрыжку, и вместо того, чтобы перекрестить молодых, только махнул рукой и ушёл обратно, волоча за собой чёрную рясу.

Ася стояла, нахмурившись и ссутулившись то ли от холода, то ли от горя. Полы её красно-белого сарафана с передником грязные и мокрые трепались на ветру. Кокошник клонил её голову вперёд. Глядя на неё невозможно было понять, красива она или нет.

Рыжий волос и веснушки были красивы, а лицо будто наспех слепили из теста: круглый нос, овальные щеки. Сарафан был ей велик. Красива, но вероятно безнадёжно глупа.

Наумка тоже стоял невесёлый, зыркая на всех исподлобья. Его косоворотка была латанная-перелатанная, а штаны куцы. Роста он был высокого, черняв. Непослушные смоляные волосы торчали на макушке, будто его только разбудили.

– Грешно, ой грешно… – Плюнул жёлтым себе под ноги дед Евтих, он стоял, опершись обеими руками на самодельную трость.

– Чего грешного-то? – цыкнула на него соседка Кутилиха. – Молодые, здоровые, пусть живут. Молчи, старый!

– Сама молчи, дура! Свойственники они, потому и грешно!

– Какие такие они свойственники? Что ты собираешь, дед?

– А то, что у его папки шурин, Петро – это одновременно еёйный отец! Тот самый. Кровосмешение случится, понятно, ведьма? Детки больные да юродивые пойдут.

– Типун тебе на язык, – испуганно перекрестилась Кутилиха.

 – Мелешь, а сам не знаешь, что мелешь.

Николай Николаевич спустился по ступеням:

– Что ж не веселитесь-то? Все традиции соблюдены. Как-то даже гармошки нет, – огляделся он вокруг.

Это была четвёртая свадьба на селе за первую половину октября. Аккурат на Покров день. Все свадьбы провёл сам Николай Николаевич, сам подбирал невест женихам. Словно помещик. Как будто это его земли, и крестьяне как будто его.

Сибирь никогда не знала ни помещиков, ни крепостной системы.

Издавна крестьяне здесь были особым сословием – «сибирские пашенные». Сначала они обрабатывали казённую землю, за это получали участок в личное пользование, «собинную пашню». С восемнадцатого века уже и работать на государственной земле не нужно стало – плати оброк рублём и хлебом, да живи спокойно. Поэтому крестьянская реформа тысяча восемьсот шестьдесят первого года прошла для них почти незаметно.