Спецслужба Императрицы. Альтернативная история

– А, чтоб тебя через бом-брам-стеньгу неструганную к кашалоту в клюв затащило! – выбранился лейтенант, – Последний раз спрашиваю: поедешь?

– Нет!

– Ну, тогда вот тебе, мужик!

Последовал сокрушительный удар кулаком прямо в нос, от которого изображающий мужика дворянин Петровский свалился с козел.

«Убью мерзавца! На дуэль вызову!» – такая мелькнула мысль.

Вскочив, дуэлянт высморкался кровью на снег и завопил фальцетом:

– Требую сатисфакции!

– Чего-чего требуешь? – вытаращил глаза офицер.

Но Петровский уже опомнился и втянулся обратно в образ извозчика.

Секретная миссия, нельзя себя раскрывать.

– Ну, как же, ваше благородие, – заныл он, – За побои конь… коньпиньсировать извольте! Вы, может статься, мне нос сломали! А за што? Я ж со всем уважением вам обсказал, что, да почему! Впору городового скричать!

Городовой стоял шагах в пятидесяти и с интересом наблюдал за конфликтом. Однако не вмешивался, справедливо рассудив, что эти двое сами разберутся.

– Пёс с тобой, – угрюмо буркнул лейтенант, остывая.

Он сообразил, что, ежели сейчас вмешается городовой, то за избиение ваньки могут быть неприятности, вплоть до гауптвахты. Порывшись в кармане, вытащил монету:

– Вот, держи за свою носяру!

И быстрым шагом пошёл к перекрёстку.

Петровский вгляделся в монету: полуимпериал! Вздохнув, спрятал в кошелёк. Зачерпнул снега и приложил к распухшему носу, чтобы остановить кровь.

Ждать пришлось ещё более получаса. Наконец из парадного вышел Воронин.

Петровский удивился, что не было слышно выстрела.

– Поехали! – выдохнул Воронин, садясь в сани.

– Дело-то, сделал?

– Да…

Сани тронулись. Медленно, чтобы не привлекать внимания.

– Не дадите ли ещё коньячку, Яков Семёнович? Силь ву пле!

Не оборачиваясь, штабс-капитан протянул фляжку. Послышались гулкие глотки.

– Мерси боку?.

Спрятав опустевший сосуд, Петровский спросил:

– Ну?

– Ну, впустил он меня. Как, спрашивает, меня нашёл? Я и говорю: Нуйкин и Ляхов. Они меня с Петропавловки выкупили, но у них спрятаться опасно.

Ладно, говорит. Садись, рассказывай. А у самого самовар на столе. Я сел, себе чаю налил – остывший оказался. Принялся рассказывать. А он как к лавке прирос: ни на секунду не отлучится. Я уже нервничать начал. Наконец, встал он за папиросами. Тут я порошок и подсыпал. А он сидит, курит, а чай не пьёт. А я уже всё рассказал, тоже сижу, молчу. Он и говорит: ладно, спрячу тебя, но долго не получится, дня два.