Штурмуя небеса

Таня знала Лизу с самого первого класса. Лизочка была очень добрым человечком. Она всегда помогала Тане, если той требовалась помощь. Она часто приглашала ее к себе в гости. Они всегда гуляли вместе. Они все десять лет в школе сидели вместе за одной партой. Они окончили одно и то же училище. А теперь Лизы нет…

Таня, все еще пытаясь переварить то, что сказала ей мама пару минут назад, и не заметила, как дошла до небольшого зданьица с большими окнами на первом этаже. Между массивной дверью и окном висела неприметная табличка, на которой некогда было написано название заведения, но, к сожалению, стерлось.

Таня, грустно улыбнувшись, достала ключи и стала отпирать дверь.

Это был старый бар, в котором Таня работала уже два года официанткой. Баром заведовал Машков Виктор Петрович, который, отдав Тане запасные ключи, успел эвакуироваться из города почти три недели назад. Все остальные, кто работал в баре, тоже успели сбежать. Осталась только Таня, которая не могла вот просто так взять и бросить бар.

Он стал ей таким родным, таким уютным по-домашнему. Не по-человечески бы получилось, если бы Таня ушла.

Таня, пройдя внутрь зала, даже и не обратила бы внимания на то, как закрылась дверь, если бы не звякнул колокольчик. Девушка, проходя за стойку бара, улыбнулась. Какой же это привычный звук для нее этот колокольчик. Такой родной… Два года она слышит этот звук. Два года… Виктор Петрович и остальные стали для нее самой настоящей семьей. А теперь осталась только она.

Бессильно опустившись за вытертую стойку бара, она сложила руки перед собой и зарыдала. Виктор Петрович уехал, все остальные тоже, Лиза умерла… Тане казалось, что она осталась одна-одинешенька в этом мире. Что нет больше никого, кому она была бы нужна, кто мог ее защитить, кто мог бы с ней просто по-дружески поговорить. Осталась только семья, да и то… Отец пропадает на фронте, брат где-то с партизанами. А ее жених, Гришанчиков Олег, с которым они так и не успели сходить в загс, умер.

Его расстреляли немцы еще при первой оккупации Ростова.

«Одна, совсем одна, – с горечью думала Таня, продолжая плакать. – Как там у Лермонтова? И скучно и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды…»

Тихо звякнул дверной колокольчик, зашуршали по полу шаги. Таня, утирая лицо ладонями и шмыгая носом, пыталась рассмотреть вошедшего.

– Простите, мы не работаем, – произнесла она, пугаясь своего же охрипшего после слез голоса.