Марта из Идар-Оберштайна

Папа нервно хрустнул не то зубом, не то яблоком.

В поезде ехали долго, с трудом пережив расстрелянную из дробовика ночь. Сперва ввалились одни таможенники, после другие. Раздали декларации и потребовали пересчитать золотые кольца и серьги в ушах. Посветили под полками фонариками и перекинулись плоскими шутками с проводниками. Утром тетка, согласившаяся на подобную авантюру, встала не с той ноги. Поначалу молча смотрела в окно на сдающие кросс овсяные и ячменные поля, потом с каким-то напускным безразличием доедала свою курицу-гриль, под конец схватила журнал и погрузилась в чтение, держа глянец верх ногами.

В общежитие направлялись не проронив ни слова. Аня впервые попала в большой город, спустилась в метро и почувствовала себя ничего не значащей песчинкой. Казалось, если этот четырнадцатилинейный подземный спрут надумает пошевелить хотя бы одним щупальцем, от нее не останется и следа. Люди наседали со всех сторон и напоминали монголо-татарскую орду. Мелькали стриженые и заросшие затылки, картузы, шапки, кашне и высокие женские прически, зафиксированные шпильками.

Любопытные, заостренные, плоские и почти что чебурашьи уши, грузинские и с лукообразным кончиком носы, выпуклые и скошенные лбы. Все это море человеческих голов, плеч и шей бурлило, икало, сморкалось, кашляло, шипело и расходилось на четыре эскалаторных рукава.

Ане постоянно хотелось плакать. Тетку передергивало от меланхоличности «уездной барышни», поэтому решила обойтись без реверансов:

– Слушай сюда, вечером ко мне должен прийти молодой человек, так что в общежитие дорога заказана.

Вот тебе адрес квартирной хозяйки, а работу найдешь сама.

Анна машинально кивнула, черкнула взглядом по болотным, будто обшитым вещевым мешком, стенам станции метро «Тимирязевская» и пристроилась в хвост «орды». Оказавшись на улице, попросилась в первую же торговую палатку.

На следующий день позвонила домой и на ходу сочинила перспективную работу и аренду квартиры в новостройке премиум-класса. Папа, услышав о ее местонахождении, кричал в трубку о парке «Дубки» и о ее долге прогуляться по дубраве и зайти в храм Святителя Николая у Соломенной сторожки.

Анна, с трудом сдерживая рыдания, клятвенно обещала подышать благотворным дубовым воздухом, покормить уток и помолиться у Иверской иконы Пресвятой Богородицы. Затем вышла из телефонной будки, насухо утерлась и юркнула в продуваемую всеми ветрами палатку, в которую нанялась за пятьдесят рублей в день.

Торговля шла бойко.