При истоках вод

С ней можно было бы поговорить на немецком языке! София-Вильгельмина знала французский, испанский, итальянский, шведский, а также латынь и греческий, и все-таки она почувствовала бы нынешнюю боль своей невестки, ее страх и мысли о смерти, она поняла бы, что для нее сейчас родной язык – все равно что протянутая через сотни миль ласковая рука матери. И она не стала бы, как ее сын, который бездушием пошел в отца, на вопросы, заданные по-немецки, демонстративно отвечать Амели по-французски!

Но свекровь не смогла бы приехать, даже если б Амели ее попросила.

Она была тяжело больна. Подробностей муж не рассказывал, только очевидно было, что дело плохо, и если не дни, то недели ее сочтены. Еще не старая, пятидесятилетняя женщина все-таки надеялась дожить до рождения сразу двух своих внуков – Адель объявила о своей беременности через месяц после Амели. А вот увидеть ей, очевидно, суждено было только одного – того, кто родится на соседней улице, в сотне шагов от дома Картенов в Потсдаме…

«Наверное, для маленького лучше, что он никогда не встретится со своей странной бабушкой», – подумала Амели.

Думая о своем втором ребенке, она всегда мысленно называла его «он» – почему-то не сомневалась, что это мальчик. В первый раз она не сомневалась, что будет девочка, и оказалась права – почему бы ей не быть правой и на этот раз? Интересно, кто будет у Адели и Райнера. Смешно получится – кузены родятся с разницей в месяц, но один из них Декарт, а второй Картен, один – француз, а второй – немец.

Какие же удивительные мысли лезут ей в голову…

Амели взяла корзинку с вязанием и вошла в кабинет мужа, где стояло широкое удобное кресло. Плотнее закуталась в халат, села, подоткнула себе под спину жесткую гобеленовую подушку, ноги поставила на маленькую скамейку. У нее было много времени закончить детское приданое, она уже перехаживала, как сказала мадам Лагранж, – но кто виноват, что нынешняя беременность сделала из нее совсем другого человека? Истинная дочь своей матери, которая минуты не могла провести с ничем не занятыми руками, теперь превратилась в какую-то корову или ослицу, которой впору лежать на зеленом лугу, в бархатной траве, мягкой, будто в раю до грехопадения, под нежарким предвечерним солнцем, глядеть на проплывающие облака и не думать о времени.