Преферанс на Москалевке

В распахнутое окно дымили курильщики, напротив, у двери собралась небольшая группка слушателей, а у кухонного стола орудовали папа Морской и строгая дама с изящной, обхваченной передником, талией и высокой прической.

– Я все же удивляюсь – как? – обиженно спрашивала она, склоняясь над селедкой. – Как ты, Морской, исхитряешься собирать у себя столько галдящего народа, крутить музыку и не получать претензий от соседей? Все тебе сходит с рук. Хоть бы банальный вызов участкового мог бы заработать для приличия…

– Дорогуша, я старый, мудрый лис, – хитро щурился отвечающий за нарезку хлеба папа Морской.

Объявляя свои сорок два года старостью, он явно кокетничал. Тем более, что выглядел куда моложе. Ярко-синие глаза на бледном лице с не по-мужски тонкими чертами и резкими скулами, ни минуты не находящиеся в покое руки, вечное мальчишеское пританцовывание на месте и беспрерывные шуточки… Возраст можно было заподозрить разве что по морщинам на лбу и намечавшейся там же лысине, но женщины этого почему-то не видели.

– Жена участкового обожает мою маникюршу, – продолжал объясняться папа Морской. – Если не ошибаюсь, она на сегодня одна из первых записалась, уступив место лишь моей соседке по квартире. Семья, живущая на нашей лестничной площадке, – милейшие интеллигенты, охочие до всего интересного. Вместе с соседями снизу они с удовольствием посещают мои сборища. И лишь соседка сверху не сдается. Каждый раз грозится затопить меня жиром, если до ночи шум не стихнет.

– Непростительное расточительство! – ахнула дама, взявшись за новую рыбину.

– Вот именно. Уверен, даже если у нее – образцовой советской служащей – и есть столь грандиозные продуктовые запасы, ей будет жаль расходовать их на мою недостойную персону. К тому же я порядочный сосед, и с наступлением ночи все стихает. Другое дело – время субъективно. В моем – ночь наступает, когда я укладываюсь спать. Кто знает, как там у соседки наверху.

– Вот, Саша! Твое тлетворное влияние! – с укором обернулась дама к одному из курильщиков, задумчивому высокому мужчине с зачесанной на бок челкой с крупными кудрями.

Утверждать с уверенностью Ларочка не могла, но, кажется, это был тот самый детский поэт и писатель Александр Поволоцкий, который радовал малышню стихами о кошкиных снах, написал «Наташу и пуговку» да вдобавок перевел еще когда-то для ДЕТГИЗа сказки братьев Гримм. Портрет в книжке, конечно, выглядел немного по-другому, но в целом черты совпадали…

– Морской был, вроде, нормальный человек.