Софисты

 – Периклес обязательно будет: он озабочен новостями из Спарты, а Алкивиад – когда же и где был он к назначенному часу? У молодых это считается теперь верхом изящества, эти опоздания… Мы прекрасно можем начать…

Все возлегли под руководством хозяина по пышным ложам, пропели пэан, сделали возлияния в честь богов и сразу вокруг маленьких столиков – у каждого ложа был свой – заплескали голоса. Афиняне так любили эти вечерние трапезы вместе, что, когда большие дома слишком долго не открывали своих дверей, приятели вскладчину устраивали вечеринки у какого-нибудь отпущенника, метека или у куртизанки… Рабыни перед едой мыли и душили всем ноги, а потом подали воды, чтобы гости сами умыли и руки.

На маленьких столиках, чтобы вызвать жажду, уже ждали чеснок, лук, соль с тмином, соленые пироги с разными пряностями. В стороне на большом столе стояли всякие пирожные на меду – сахара эллины еще не знали… И пошли одни за другими всякие блюда, за которыми издали взволнованно следили прекрасные повара Фарсагора.

Он любезно занимал гостей и то и дело взглядывал на свою Сиру, которая явилась на пир в такой дорогой – и прозрачной – тунике из Аморгоса, что даже избалованная Дрозис не могла не позавидовать ей… И, когда гости насытились, столики были быстро убраны, все вокруг осыпано свежими цветами и хорошенькие рабыни разнесли всем венки: время было приступать к вину.

Поднялись чаши. Начались речи, без которых афиняне жить не могли – ни на агоре, ни на Пниксе, ни в суде, ни даже за веселым пиром… И когда в головах затуманилось немного, запели застольную:

Вместе со мною ты вспень свою чашу,

Вместе со мною люби,

Миртом и розой главу увенчай

Вместе со мной!.

.

Но не успели они и кончить ее, как у входа раздался веселый голос и громкий, заразительный смех, который знали все:

– A-а, Алкивиад… Наконец-то!..

И на всех лицах засияли улыбки…

В ярко освещенный покой вошел увенчанный гирляндой из плюща и фиалок Алкивиад. После недавнего ранения под Потидеей, он немного похудел и стал еще более прекрасен.

Даже то, что он немножко пришептывал, и то делало его как-то особенно пленительным. Он был признанный законодатель мод для всей Эллады и, если теперь он небрежно волочил полою гиматия по мозаиковому полу, – это была его новая выдумка, – то можно было предсказать, что через три дня вся молодежь Афин будет носить гиматий именно этим неудобным способом. Он приветствовал хозяина и гостей и, хохоча, бросил:

– А… а… Сама прекрасная Дрозис!..