Проклятый род

Да какое! Васька умнее. Нет, Вяча. Вот что. Папаше бы еще только годик протянуть с небольшим. Мне бы совершеннолетие тогда. Показал бы я Семену да Макару. Ну а теперь к делу не подпустят. А ничего у них, Вяча, не выйдет. Один нос задрал, петухом бегает, покрикивает. Другого Агафангел запугал. Как подмоченный Семен бродит. А я на дела дока. Нюх у меня. Мне бы только простор дать. Услышишь, как я сейчас под Тараканиху мины подпускать буду.

– Ну и она под нас не хуже.

– А все почему? Широты нет. Из трех тысяч десять вышло.

И еще до совершеннолетия сколько набежит! И оба мы у нее в руках. Ишь, какое письмо накатала. На маменькино, вишь, усмотрение предоставлю. И в сороковой день. И плыви к ней, к подлячке, за целковый. А тут ледоход и всякие хляби небесные. А из-за чего? Дела грошовые. Нет! Будь у меня мильон, я бы ее в бараний рог.

– А нам, Федя, по мильону?

– С хвостиком. Только вот жди. Я и говорю: будь у меня сейчас, я бы в бараний рог. И ни копейки бы не заплатил. Она меня мамашенькой, а я бы ее судом; она бы меня судом, а я ее полицией.

Ну а пока что крылья подрезаны.

И Федор вздохнул.

Вячеслав зашептал, стыдясь перевозчиков:

– Только ты Домне обо мне ни-ни.

– Конечно. Ни-ни. Только попляшет стервоза… Да скоро ли, братцы. Нам к спеху.

– И так стараюсь. Взопрел инда. А на чаишко пожалуете, господа купцы?

Расщедрился Федор.

– Пожалуем. За деньгами едем. Не жалко.

А Вячеслав брату изумленно-робко шепчет:

– Как – за деньгами? Не даст больше. Или письмо забыл?

– Эх, ты, паря! Коли такое дело улаживать едем, как же еще не взять.

Чай мы не Дормидоши… А с Корнутовым делом, брат, ловко выходит. Только как это ты больше году таил?

– Да так.

– Ну, понимаю. А сколько?

– Да брось, говорю…

– Ладно. Эй, ты! Погребывай, паря! Нет, стой! Бросай весла. Я тебя сменю.

VII

Весеннее солнце привычно радовалось. Дом на Торговой чинно гудел голосами попов и певчих. К стенам оттиснутая мебель залы не видна за толпой родных, домашних и именитых гостей.

Степенность рыхлой почтенной вдовы нарушена беспокойством. Часто озирается. То на те двери, то на другие смотрит. Двух сыновей с утра дома нет. В такой день… Скорбь и злоба. И на чью голову грех падает?

Домна, нянька важная, у стенки на коленках стоит. Одной рукой кресты кладет, другой Корнута хилого обхватила, поддерживает. Корнут глаза закатил, головка на плечо валится. Желто-бледен Корнут. Любит нянька Корнута. И как жалеет. И как плачется.