Где-то во Франции

Охинлох, так, кажется, вы написали? Я правильно произношу?

– Правильно. Это деревенька близ Глазго.

– И у вашей матери там дом?

– Коттедж. В моей части Шотландии это называется коттедж. Две маленькие комнатки, туалет в углу сада.

– И она там живет? Даже сейчас?..

– Вы хотите сказать, что я – дипломированный врач и предположительно могу приобрести для нее что-нибудь получше? Поверьте мне, я у нее спрашивал. Но она и слышать ни о чем таком не хочет.

Он вглядывался в ее лицо в поисках какого-нибудь намека на осуждение, но не увидел ничего, кроме искреннего, непредвзятого интереса.

– Ваш отец умер, когда вы были ребенком, верно?

– Да, когда мне было шесть. Его переехала телега на улице.

– А вы его хоть сколько-нибудь помните?

Робби налил себе чай, убедившись, что он достаточно настоялся.

– Немного помню. Но никаких приятных воспоминаний он мне не оставил. По большей части помню его пьяным. Он был подлым пьяницей. Разражался бранью, если мы, не дай бог, посмотрели на него.

– У вас есть сестра?

– Была. Ее звали Мэри. Она умерла, когда мне было семь. От дифтерии. Мы оба болели.

– Мне так жаль, – сказала она голосом, полным сочувствия.

– Давно это было. Почему вы не спрашиваете о моей поездке домой? – спросил он, пытаясь сгладить возникшую было снова неловкость.

– Да, конечно. Наверное, ваша мама была счастлива видеть вас дома.

– Думаю, да. Она явно суетилась вокруг меня.

– Как долго?

– Со времени моего отъезда во Францию… два года? У меня были отпуска, но слишком короткие – за такое время до Ланаркшира не доехать.

– Она, вероятно, скучала.

– Я не жил с ней много-много лет. С того времени, когда в восемь лет получил грант и отправился в школу в Эдинбурге. Но я знаю, она беспокоится обо мне. Сильно переживает, пока я во Франции.

Выражение на лице Лилли сказало ему, что она очень хорошо понимает, какие чувства испытывает его мать.

– Я был не очень хорошим сыном, – продолжил он, черпая силу в ее сочувствии. – До войны я почти не приезжал к ней, почти не писал. А ведь, кроме меня, у нее никого нет.

– А как она реагировала, когда вы попросили перевести вас из Версаля в полевой лазарет? – спросила Лилли.

– Если вы думаете, что я изображал из себя героя, то нет, я никого не изображал. Мне просто стало скучно, только и всего.