Добрый ангел смерти

– А рукописи об этом кто-то писал?

– Писали, конечно писали, а как же. Самиздат! А толку? Вот кто не боролся, тот и не проиграл.

Он что-то еще нес и нес, пока вдруг не сказал:

– А были и мистификаторы, одного такого помню – Клим, делал вид, будто что-то философское пишет. Все у него просили почитать, а он рукопись достанет, перед носом пролистает и снова в портфель спрячет. А сам сидел дома на кухне и стихи Пушкина от руки прозою переписывал, ну так, чтоб не столбиками, а сплошной строчкой…

– А где он сейчас? – спросил я, подумав, что это вполне мог быть автор комментариев к «Кобзарю».

– Клим? Черт его знает. Видел я его как-то в скверике возле университета. Там, знаешь, собираются и в шахматы на деньги играют. Года два назад. А больше не встречал.

Каждое общество закрыто по-своему. Пчеловоды собираются и говорят о только им одним понятных вещах. И наверно, еще долго будут решать – принять кого-то в члены своего общества или нет. Шахматисты – тоже не исключение.

Те, что играют около университета, друг друга знают, а с остальными на аккуратном «вы» разговаривают. И играют с чужаками только на деньги.

Я несколько раз обошел кружки шахматистов и шашечников, облепивших скамейки скверика. На меня никто не обратил внимания. Каждый кружок неподвижно следил за доской, находившейся в центре. На играющих не смотрели, их присутствие было словно какой-то досадной необходимостью. Не было понятно – кто за кого болеет и болеет ли вообще.

Изучалась в таинственном молчании сама ситуация на доске, и именно она была главным действующим лицом.

Климу сейчас должно было быть шестьдесят с лишним, и большинство членов неформального шахматно-шашечного клуба отвечали этой характеристике. Игра проходила молча, и поэтому даже случайно услышать, как кого зовут, не представлялось возможным. И я просто прильнул к одному кружку и стал терпеливо ждать развития событий, пытаясь «втереться» всем телом в доверие к этим фанатикам доски.

Странное состояние необъяснимого транса вдруг овладело мной, и я, видимо, действительно стал на время частью этого шахматно-шашечного живого организма.

Просуществовав в таком состоянии около часа, пока игра не закончилась, вместе с остальными охваченными шахматным трансом фигурами, я вдруг выдохнул свое оцепенение и, расправив позвоночник, понял, что часовое коллективное стояние сроднило меня с этими людьми.