О войне

С другой стороны, всякую идею можно довести до злоупотребления ею. Знаменитый русский и советский историк Е.В. Тарле, автор одной из лучших биографий Наполеона, призванный профессионально оформить указание «сверху», вполне понимал истинное положение дел, но, уже отбыв одну ссылку, спорить с официальной позицией не рисковал. Дискутировать со Сталиным, со свойственной тому безапелляционностью суждений считавшим, что Клаузевиц устарел, что его труд из эпохи «мануфактурной войны», не приходилось…

Клаузевиц занимает немалое место в шедшей дискуссии об авторстве идеи тотальной войны и войны на уничтожение, которая представляет собой ретроспективный поиск виновных.

Лишь некоторые авторы все же призывают не акцентировать отдельные фразы, вырванные из контекста, и не возлагать ответственность на тех, чьим наследием воспользовались в преступных целях[7 - См., напр.: M?nkler H. Instrumentelle und existenzielle Auffassung des Krieges bei Carl von Clausewitz // Gewalt und Ordnung. Das Bild des Krieges im politischen Denken. Frankfurt/M., 1992. Некоторые элементы воззрений этого автора на Клаузевица и общее изложении теории империй и стратегий их развития см.: Мюнклер Г. Империи: Логика господства над миром. От Древнего Рима до США / Перев. и комм. Л.В. Ланника. М., 2014.]. Те, кто пытался оправдать Клаузевица, указывали, что якобы верные его последователи из стратегов Третьего рейха согласно его теориям делали грубые ошибки, особенно в войне против СССР, что, конечно, не столько оправдывает Клаузевица, который в таких аргументах и не нуждается, сколько лишний раз доказывает злоупотребление его мыслями. В годы холодной войны мысли Клаузевица были еще раз примерены, теперь уже на сценарий атомного конфликта, и вновь были сделаны самые предвзятые выводы о преходящей их ценности и о, наоборот, совершенной и универсальной бесчеловечности. Разумеется, к концу XX в. появились и вполне конструктивные критические отзывы, лишенные всякой политизированности, как, например, у Б. Лиддел-Гарта, и новый виток переоценки, который лишь подтвердил, что универсальных учителей стратегии не бывает, однако это вовсе не повод не обращаться к теоретическому наследию прошлого.

Клаузевиц особенно легко становится жертвой озлобленных спекуляций, ведь он чрезвычайно последователен и истинно-немецки схематичен, и все же, стремясь к правдивости, он порой явно поддается романтическим ноткам или выражается двусмысленно, что и позволяет «заострять» его в любом удобном направлении.