Столпы земли

Марта собрала упавшие с дерева каштаны, и мать показала ей, как следует их чистить и толочь в муку, которую можно добавить в похлебку. Том послал Альфреда за дровами, а сам, вооружившись палкой, принялся ворошить опавшую листву в надежде наткнуться на ежа, пребывающего в зимней спячке, или подбить белку, чтобы сварить из них бульон. Но поиски успехом не увенчались.

Он сел рядом с Агнес. Темнело. В котелке булькала похлебка.

– А соли у нас не осталось? – спросил Том.

Жена покачала головой.

– Уже несколько недель ты ешь кашу без соли, – ответила она.

 – Не заметил?

– Нет.

– Да-а, голод – лучшая приправа.

– Ну, этого у нас хоть отбавляй. – Внезапно Том почувствовал, что ужасно устал. Неудачи и разочарования последних четырех месяцев придавили его, словно непосильная ноша, и не было сил сохранять далее присутствие духа.

– В чем же причина наших несчастий, Агнес? – сказал он голосом, полным отчаяния.

– Во всем, – отозвалась она. – Прошлой зимой у тебя не было работы. Весной ты ее получил, но дочка графа отказала своему жениху, и лорд Уильям прекратил строительство дома.

Мы решили остаться в деревне и поработать на уборке урожая. Это была наша ошибка.

– Наверняка летом было бы проще найти работу на стройке, – согласился Том.

– Да еще зима наступила слишком рано. Но все это мы бы как-нибудь пережили, если бы у нас не украли свинью.

Том утомленно кивнул:

– Единственное утешение – это знать, что проклятому вору придется теперь испытать все муки ада.

– Надеюсь.

– Ты не уверена?

– Даже священникам известно не так много, как им бы хотелось.

Вспомни моего отца.

Том отлично помнил. Одна стена приходской церкви отца Агнес разрушилась, и его наняли, чтобы ее перестроить. Священникам не разрешалось жениться, а у этого была экономка, а у экономки – дочка, и ни для кого в деревне не было тайной, что священник – отец девочки. Красавицей Агнес не назовешь; зато на щеках пылал румянец, а энергии в ней было через край. Порой она разговаривала с Томом, пока тот работал, и, случалось, налетевший ветер прижимал к ней ткань легкого платьица, и Том мог рассмотреть все изгибы ее тела, даже пупок, почти так же ясно, как если бы она была раздетой.

Однажды ночью она вошла в крохотную хижину, где он спал, прижала к его губам руку, призывая хранить молчание, и стянула с себя платье, чтобы он мог полюбоваться ее наготой в лунном свете; тогда он обнял ее крепкое юное тело, и они предались любви.

– Мы оба были невинны, – произнес он вслух.