Продавец воды

И потом, я обещал твоему отцу…

– Ты обещал, что сделаешь меня человеком. А пока получается обратное.

– Не кипятись, – примирительно начал он, но мальчик перебил:

– Прости, но не могу. Я достану свидетельство и буду всем показывать сразу, как подойдут, но тебя уговорю. Да не родина, да все чужие, и все по-новой надо начинать, но если есть возможность пробиться… И тебя это тоже касается. Дядя Герб предлагал место…

– Консьерж не так и много получает. Даже в городе нефтяников.

– Ты и тут не процветаешь. Мы даже на кредит не накопили.

А там обучение бесплатно, медицина бесплатно, ты ведь все равно через границу за таблетками мотаешься, так чего не переехать.

– Дилан, ты еще не поймешь. Потом локти кусать будешь.

– Не представляю, как это можно сделать, – отрезал мальчик. И тут же опомнился, попросил прощения. Отец взъерошил ему вихры.

– Я сегодня позвоню Герберту, договоримся. Хоть часть весенних каникул, но проведем в вечной зиме. Только потом не нуди…

– Обещаю, пап, ты не пожалеешь, вот честное слово…

– Потом скажешь, как договоримся.

– А потом мы с дядей Гербом тебя уговорим. И это я обещаю тоже. Давай я позвоню, и мы все решим? Он только рад будет.

– Не уверен, что он нас станет терпеть дольше обычного, – мужчина вздохнул. Улыбнулся чему-то, глядя вдоль улицы, на вечереющее небо. – Знаешь, я сам в твои годы все мечтал вырваться, перебраться, куда подальше, прочь от постылого общества, от своих юношеских неудач, от… да от всего. Единственным лучом света в цепочке разочарований стала встреча с твоим отцом.

Я очень надеюсь, что у тебя жизнь сложится лучше, мой мальчик. Жаль, что я так мало могу тебе дать.

– Ну, это пока, – тут же ответил малыш, улыбаясь. Мужчина кивнул ему в ответ. Оба встряхнулись и двинулись от торгового центра в сторону автобусной остановки.

Безобразная Марфа

Федерико Феллини и Джульетте Мазине

После заутрени к ней прибежали: малышня, человек пять, не больше. Кричали только что услышанное – от соседок, выходивших из церкви, да с амвона провозглашаемое.

Потом начали кидаться камнями. Стекол в доме давно не осталось, но Марфа на всякий случай села у стены, закрыв голову руками – ну как придет кто-то из взрослых, швырнет что-то, тяжелее гальки со дна давно высохшего ручья.

– Кыш отсюда! – донесся чей-то голос. Марфа отняла руки, прислушалась. – Кондрат, Пахом, Спиридон, прочь, кому я сказал!

Она поднялась открыть дверь, но лишь только, когда услышала шлепки убегавших босых ног.