Мимишка

Я прислушалась: ну-ка, ну-ка, что там было до него? Мой хозяин продолжал:

– Племянник рассказывал, что купил ее у уличных мальчишек, а вы знаете, какой это народец: жестоки они к тем, кто безобиден и не может ответить на их проказы. Ее отняли от матери, кормили, я уверен, какой-нибудь дрянью, если вообще кормили, и будущее ее ожидало самое незавидное. Помните, как у нашего, с позволения сказать, друга в рассказе «Муму» – занятная, к слову, вещица, хотя и кровожадная: дворник утопил собачонку в Москва-реке, чтобы потрафить барыне.

А Мимишку мою утопили бы мальчишки в Неве, чтобы потрафить собственному любопытству: а как живое существо умирает, как глядит в глаза смерти?

Тут я в очередной раз осознала, сколь повезло мне с моим хозяином; в порыве благодарности и нежности я подползла к нему и лизнула туфлю. Гость засмеялся:

– Как будто бы понимает, от какой участи вы ее спасли!

– Конечно, понимает, – обиделся за меня хозяин.

Беседа после этого еще продолжалась, но оказалась скомкана, и вскоре гость наконец распрощался и ушел.

А хозяин посадил меня к себе на колени, и я там и заснула, убаюканная его поглаживаниями. Снилась мне мама, потому что о ней упомянули в разговоре: «отняли от матери».

Мама… Во сне мне вспомнились первые жизненные ощущения, которые связаны были, естественно, с нею. Она была для меня чем-то необъятно большим, теплым, наполненным вкусным молоком. Она являлась для меня всем; весь мир состоял из меня и из нее. Даже мои братья и сестры, которые, без сомнения, были фактом действительности, чему доказательством служило то, что они копошились рядом, толкали меня в бок и пахли не так, как я и мама, даже они не входили в мой мир, а существовали будто бы за его пределами.

А потом у меня прорезались глаза. Тут же обнаружилось, что мама и братья с сестрами имеют не только запах, но и внешний вид, у каждого – свой; открылось, что мир – гораздо больше, чем я думала, и, как следствие, неуютнее. Впрочем, думаю, каждое существо испытывает рано или поздно подобное потрясение, так что не стоит об этом особо распространяться.

Хотя – все-таки должна заметить – пространство, что предстало передо мной, было не очень-то приглядным, – это я сейчас понимаю, оценивая сохранившийся в памяти вид. Это был какой-то пустырь, вокруг высились горки мусора и поблескивали озерца помоев. Говоря проще – кучи и лужи. Лежали мы с мамой подле одной из куч на грязном, рваном тряпье – какая-то добрая душа, видно, постелила, и на том благодарствуем.