Ленин

Люди искали спасения от войны, пытались заглушить страх.

«В Москве один за другим вырастали новые и расширялись старые рестораны и кафе, – вспоминал современник. – В пику французски-фрачному “Эрмитажу” и старозаветно-купеческому Тестову в самом центре Москвы, на Арбатской площади, отстроилась полюбившаяся москвичам “Прага”». Здесь чаще, чем в других ресторанах, собиралась богемно-купеческая и артистическая публика Москвы…

Ночь за ночью неслись по бледно-сиреневой, под электрическими шарами Тверской в снег и мглу заиндевелых аллей Петровского парка лихие ковровые санки.

Экзотическими цветком распускался в хмельных мозгах утопающий в снегах загородный ресторан: негр в красной ливрее, пальмы, стон и страсть танго вперемежку с более родной старомосковской цыганщиной…

В Москве, в среде меценатствующего купечества, краснобаев присяжных поверенных, избалованных ласкою публики актеров, знатоков загадочных женских душ и жаждущих быть разгаданными женщин, в среде литераторов, поэтов и художников, вместо стихии уже давно царила психология, вместо страстей – переживание, вместо разгула – уныние.

Головы, скорее, фантазировали, чем пылали, к сердцу приливала не кровь, а сгущенный шартрезом и бенедиктином «клюквенный сок» блоковски-мейерхольдовских мистиков.

Под несущиеся с эстрады исступленно-скорбные рыдания:

Басан, басан, басана,

Басаната – басаната,

Ты другому отдана

Без возврата, без возврата…

растленные сладостною мертвечиною, расчесанные, напомаженные юноши томно цедили в русалочьи души своих кутающихся в надушенные меха красавиц строки Брюсова:

Идем творить обряд

Не в сладкой, детской дрожи,

Но с ужасом в зрачках, —

Извивы губ свивать,

И стынуть, чуть дыша,

на нежеланном ложе,

И ждать, что страсть придет

незванная, как тать…

Проститутки, гуляя с прикрепленными к шляпам черными страусовыми перьями, предлагали себя проходящим в качестве блоковских «незнакомок».

Наркотически-кабацкая эротика доводила до исступления многотысячную публику.

Женщины декадентской среды не признавали расхождения слова и дела. Они требовали, чтобы романы в жизни развивались так же последовательно, как и в книгах. С невероятной быстротой размножались эстетствующие чувственники, проповедники мгновений и дерзаний.