Мертвые страницы. Том I

А я не могу ей поверить, но и понять ничего не могу, вижу ведь, что неладно в деревне стало.

– Дура! – повысила голос Прокофья и сразу стихла. – Мама твоя ещё в своём уме, крепкая, как сосна. Верить ей надо да делать, что надобно. И уехать. Поскорее уезжай, а, Божена?.. Сейчас уезжай. Варвара твою дочку почуяла, она для неё как молочный поросёночек, лакомая.

– Вы что такое говорите, а, Прокофья? Зачем так? Зачем мне голову морочить?

– Дура ты, Божена. Лучше слушай, скажу, как было, видела я сама и пережила страшное, чудом уцелела.

Только ты мне поклянись, побожись, что, когда расскажу, таки уедешь отсюдова. – Поклянись! – потребовала Прокофья, зыркая на меня глазами, тёмными от природы, а в сумраке кухни – вообще чёрными и жуткими, как у той вороны. Я замешкалась, и тогда она вдруг сдалась и в бессильной ярости махнула рукой, с шумным выдохом сказав: – Обещай, что хотя бы подумаешь.

Затем стала рассказывать.

Оказывается, недели через две после моего отъезда, к Варваре городские на новых «волгах» и иномарках дорогих стали приезжать.

Слух пошёл, что серьёзные это люди и опасные, а ещё, что им якобы надо очень сильное лекарство, мол, которое имелось у Варвары от неизлечимых болезней. И то ли оно действительно у неё было, то ли заставили отдать (пьянчуги наши клялись, божились, что выстрелы и ругань у её дома слышали и утверждали, как один, что синяки на лице Варвары видели), или просто жадность к большим деньгам перевесила у той здравый смысл. Но после приезда городских Варвара сильно изменилась: никого не принимала, к себе не подпускала, не разговаривала. А из дома выходила по ночам и по полям, по лесам, как озверевшая, до самого рассвета рыскала вроде как за кореньями и травами. Свинью с собой частенько брала, на ошейнике, с поводком, для неизвестных нужд. Но, видимо, всё ей не помогало, потому что, когда снова приехали городские, уже не скрывали своих намерений, вышли из машин с пистолетами – все, как один, плечистые, рослые мужики в костюмах, и в хату к Варваре пошли. Наши деревенские тогда по хатам попрятались, затихарились, но пьянчуги, те посмелее от постоянного принятия на грудь самогона были. Они хоть и боялись, но любопытничали сильнее прочих. С их слов все деревенские узнали, что ругались страшно в доме Варвары, стучали, гремели там и стреляли. А потом кричали именно те плечистые в костюмах и выскакивали с той хаты, как ошпаренные, с пятнами крови на своих модных пиджаках и рубашках, с вытаращенными глазами.