Я, Тамара Карсавина

[13 - Гилберт Кит Честертон (1874–1936) действительно похоронен Биконсфилде, где жил последние годы, а Бенджамин Дизраэли, лорд Биконсфилд (1804–1881) – британский государственный деятель, дважды премьер-министр (в 1868 году и с 1874-го по 1880 год), писатель, ближайший друг королевы Виктории – похоронен, согласно завещанию, в своем поместье Хагенден, графство Бакингемшир. – Примеч. ред.][14 - Блайтон, Энид Мэри (1897–1968) – британская писательница, чья основная аудитория – дети и подростки. – Примеч.

ред.]

– Но, мадам Карсавина, неужели вы так уверены, что вам необходимо в Лондон?

– Да, господин директор, уверена.

Не хватало еще пускаться в объяснения – зачем?! Он, конечно, спрашивает ради моего же блага, по тайным и настоятельным просьбам Ника, и все же смесь церемонного благодушия и скрытого презрения, характерная для общения с пожилыми людьми, начинает меня раздражать.

Я, которую называли такой мягкой и любезной по натуре, такой воспитанной – как семьей, так и по характеру, – да, я начинаю чувствовать злорадное удовольствие, проявляя неуступчивость.

Это вам не простой каприз. Докажу-ка им всем, что я еще женщина в силах и со средствами, свободная и независимая. А что, в конце-то концов…

Всю дорогу я сижу одна, в обществе одного только водителя, которого мне предоставили в пансионе, и наслаждаюсь легким бризом – он ласкает мне лицо через полуоткрытое окно. Волосы? А разве это проблема? Редкие белые пряди покрыты лаком, и я не преминула надеть на них газовую косынку.

Любуюсь затылком шофера, он виден за краем фуражки. Есть ли что-нибудь прекраснее для женщины, сидящей позади, чем эти две линии, сходящиеся буквой V, – они обрисовывают то, что я называю «клеткой для поцелуев»; о эта свежая и мужественная плоть, отполированная бритвой!

Юной и желанной я никогда не позволяла себе предаваться подобным размышлениям. И, of course[15 - Конечно (англ.).], ничего такого нет в «Моей жизни». Стыдливость запрещала мне любые shoking[16 - Шокирующие, неприличные (англ.

).] рассуждения. Сегодня мой преклонный возраст и изменившиеся нравы позволяют не слишком смущаться, рассуждая «обо всем таком». Проходит время, запреты слабеют, и вот я уже расположена к известного рода признаниям. Среди них есть легкие, фривольные, связанные с мимолетными влюбленностями – пылкими или не слишком, сегодня вызывающими улыбку. Но есть и то, что вспоминать тяжело и печально.