Паж цесаревны

Встречные путники говорят, что Москва близко, но силы падают и падают у несчастной женщины не по дням, а по часам, кашель надрывает больную грудь. Вот и последняя остановка… Большая харчевня стоит на краю дороги, под самой Москвою. Один лес ее от сел подмосковных отделяет. Из окон харчевни приветливо мигают веселые огоньки.

Наталья Дмитриевна боится харчевен и постоялых дворов пуще всего. Там могут ее открыть шпионы Бирона, которых, наверное, он уже разослал за нею следом, чтобы, как и мужа, привлечь к допросу.

Наталья Дмитриевна знает, что целые семьи притягиваются под розыски, даже чуть ли не малые дети. Но делать нечего. Бояться харчевни нельзя, – надо войти: Андрюша изнемог от усталости, да и у самой голову ломит, ноги чуть слушаются, да и глаза слипаются от дремоты. Не добраться, пожалуй, до другого жилья.

И, недолго колеблясь, Наталья Дмитриевна вошла в избу.

В харчевне было людно и шумно. Пятеро приезжих, по виду и одежде – купцы, играли в карты.

Какой-то служивый человек, собрав вокруг себя слушателей, говорил что-то бойко и громко, размахивая руками. Он был в коротком кафтане и при оружии. Форменная треуголка была сдвинута на затылок.

Наталья Дмитриевна тихо переступила порог и перекрестилась в угол на икону, поклонилась хозяину, стоявшему за стойкой, и попросила его собрать им ужин.

– Далеко ли путь держишь, молодка? – обратился к ней тот, поставив перед Андрюшей и его матерью горшок со щами и положив большой каравай черного хлеба.

– Под Лавру на богомолье, родимый, – произнесла Долинская, подделываясь под тон русских крестьянок.

– А это сынишка твой, что ли?

– Сынок, родимый! – пододвигая еду к сонному Андрюше, отвечала она.

При виде жирных щей Андрюша проснулся, оживился и стал быстро уписывать вкусную, горячую похлебку.

Наталья Дмитриевна с жалостной грустью смотрела на сынишку. Самой ей не хотелось есть. Мучительная боль в груди, непрерывный кашель и головокружение отнимали всякую охоту от еды.

«Бедный мальчик! Несчастный мой крошечка! – скорбно думает бедная мать, не отрывая взгляда от лица ребенка, – не к таким кушаньям привык ты, милый, не простые крестьянские щи и черный хлеб доводилось есть тебе раньше…» И она глубоко, тяжело вздохнула.

Между тем усталость начала брать свое. Глаза ее стали слипаться, голова отяжелела и, взяв на руки Андрюшу, молодая женщина задремала, сидя на лавке.