Паж цесаревны

Но сон недолго сковывал веки Натальи Дмитриевны: горе, боязнь за участь мужа, страх перед будущим не давали ей продолжительного сна. К тому же зычный голос рассказчика не позволял забыться. Человек в треуголке продолжал рассказывать собравшимся вокруг него слушателям, не стесняясь ничем, как дома.

– И вот, государи мои, тут и пошла потеха. Мы его, это значит, хвать, а он тягу. Мы за ним, а он от нас. Он через тын – мы тоже. Он через ров – мы тоже. Он скорым маршем к себе. Мы народ собрали, кого можно.

Дело ночное, знамо, да и что понапрасну шуметь. Взломали ворота, взломали двери, вошли к нему, а он, голубчик, тут как тут. Крутите-берите, мол, предаюсь вам. Ну, и скрутили его, голубчика, как зайца, и потащили в тайную канцелярию на допрос. А там – понятно что: милости просим, кнут да тиски никогда не устают работать!

И рассказчик грубо расхохотался, очень довольный своею шуткой.

При его словах остатки тяжелой дремоты выскочили из головы Долинской.

Она широко раскрыла глаза и загоревшимся взглядом впилась в лицо рассказчика.

– Ну, а дальше что? – задетые за живое интересным повествованием служивого, пристали к нему любопытные слушатели.

Тот, не торопясь, вынул кисет с табаком, набил трубочку, зажег ее у лучины и заговорил снова:

– Ну, посидел это он, сударики мои, день, другой, третий, и вздернули его на дыбу. Все по порядку. Значит, чин-чином. Да только, братики, дыбы он, значит, не вынес. Упокоился. Отнесли его в подземелье пока что, до времени.

А на другое утро как пришли за телом, чтобы на Самсониевское тащить, глядь, а тела-то и нет. Исчез прапорщик-покойничек, точно сквозь землю провалился… Мне об этом мой кум сказывал, а он у генерала Ушакова в камердинерах служит. Так все они диву, говорит, дивились и чуду случай этот приписали…

Наталья Дмитриевна жадно ловила каждое слово рассказчика. Сердце ее подсказывало, что дело касается такого же несчастного узника, как и ее Юрий, такого же невинного страдальца.

Она вскочила со своего места и, как была с Андрюшей на руках, приблизилась к рассказчику, не будучи в силах удержать своего волнения.

– Что это, молодка, на тебе лица нет? – невольно обратив внимание на ее волнение, спросил последний.

– Уж очень заинтересовали, сударь, – произнесла Долинская взволнованным голосом. – Больно занятен ваш рассказ… А как звали того несчастного, позвольте вас спросить? – еще более дрожащим голосом спросила она.