Моисей, кто ты?

Добавил:

– И, однако, мой сау [2], сидящий в засаде, с трудом справился со сном. Как он рассказывал, пребольно укусил себя за подушечку мизинца, это помогло. Лягушку выпустили в дверь. А моей осведомительнице протянули чашу с ядом. Не колеблясь ни минуты, она его выпила. Меч был бы хуже, она это знала. Потому после она не могла рассказать, что дальше было. Лишь до этого мгновения.

Тот, кто, рискуя своей жизнью, наблюдал всё это из потайной комнаты, смотритель из Храма Владычицы Иунет-та-Нечерет [3], видел следующее.

Мою осведомительницу уволокли куда-то через боковую дверь.

Всё было очищено и отмыто, Бакетатон уложили на ложе так, чтоб было видно: она, выполнив свой долг, спит, и вокруг неё разлит покой. Мальчик возле неё, её радость и гордость. Бакетатон переодели, мальчика запеленали. Второго уже унесли под складками одежд бритоголовые.

Лишь после этого вошли в покои роженицы её женщины, возглавляемые Лягушкой.

Бакетатон спала, мальчик тоже. Они вызывали умиление: она своей бледностью, выражением умиротворения на лице.

Он – и вовсе отражением небесного покоя на личике. Он не был ещё с нами, здесь. Где-там витала его Ка, и ещё не брала его за руку…

– Подожди, вдруг перебил Мозе жреца, ведущего неторопливый рассказ. – Поскольку твоя осведомительница рассказывала что-то в последующем, значит, осталась жива. Разреши недоумение моё: как?

– Ты огорчаешь меня, Мозе. Женщина и я ожидали чего-то в этом роде. Я воспитал в ней переносимость к ядам.

И ты знаешь, как, каким способом. Справедливости ради, надо сказать, что она находилась между жизнью и смертью несколько дней. А ведь как только её оставили, уверенные в том, что она отходит, где-то за городом, снова в квартале рабов, она тут же извергла из себя то, что пила. Доползла до ближайшего дома, и сумела умолить о том, чтоб известили меня. Её вид и речь пробудили в людях доверие. И сострадание. Впрочем, она сумела заплатить за себя. Ты знаешь, Мозе, она всё время проваливалась в сон, была крайне слаба, даже говорить не могла. Нечто подобное творилось и с твоей матерью…

– Ты ничего не сделал, чтоб помочь? Ведь была возможность рассказать отцу…

– Кое-что я всё-таки сделал, – отвечал с упрёком жрец. – Но она была матерью, только что родившей на свет двух малышей, а не крепкой женщиной лет тридцати, из тех, что не смутишь ничем. Она была слаба и истощена крайне беременностью; и моя помощь подоспела поздно.