Кангюй. Бактрия

Мольбы наши отчаянные не услышит никто. Вот так избежали смерти бранной и угодили в ловушку. Кормят без оплаты не из-за милосердия. Нет милосердия в Бактрии. Оружие не изъяли по причине корыстной, потому как готовят железо наше для коварной междоусобной склоки…

– О-о-о! – Хармид, степенный муж лет тридцати пяти, в чистом тёмно-синем хитоне, сидящий рядом с возничим, недовольным тоном прерывает говорящего. – Похожие речи ты, друг базилевса, нам говорил при первом знакомстве. Был на тебе вместо пурпурной кавсии золотой венок, одно лишь различие между тем днём и этим.

На Хармида оборачиваются мужи в телеге. Им непонятно странное замечание. Хармид спешит продолжить:

– Возражу же тебе, друг базилевса. Зачем корить нас за деяния, которые никогда не свершатся? Не только ведь ты храбрость имеешь, Аргей. Посмотри на нас, посмотри на родных наших. Да что там люди! Рядом с телегой верный пёс мой бежит. Вон, машет хвостом, чует псина, что о нём говорю. Прав ты, сообща одолели трудности: голод, холод, зной, безводие, стычки-засады, разгромили разбойников чуть не при битве, строем их логово брали и не дрогнули же, хватило нам крепости духа.

И именно потому не стоит тебе стращать товарищей своих законами враждебной Бактрии.

– Раствориться среди бактрийцев, как снег весенний среди воды, – меланхолично напевает Гиппомах в голубое прозрачное небо.

– Только не это. – Агис, красавец лет двадцати восьми, зло сплёвывает на землю. – Не желаю пресмыкаться пред бактрийцами. Утратил родину я, но не гордость.

Не потерплю насмешки. Никому не позволю себя унижать. Железом отзовётся поругание моей скорби. Не знаю, чем буду заниматься в изгнании. Гесиода песни буду петь, пот утирая. – Агис указывает рукой на ухоженные поля. – Честный труд не страшит. Труд на земле не рабство. Плуг или виноградник меня утешат сполна.

– Работать на отдельного человека значит быть рабом, работать для публики значит быть рабочим и наёмником[2 - Аристотель. Caillemer. Dict. des antiq. 1, стр.

441—443.], – грустно изрекает известное суждение Гиппомах.

– Горе не причина для потери гордости, – поддерживает Агиса Хармид и тут же уныло добавляет, глядя на лежащего Гиппомаха: – Но труд честный на бактрийцев не утешение. Пока будем копаться в чужой земле, растеряем себя, смиримся с долей подёнщиков, сгинем бесславно… в виноградниках.

– Не имеет значения, где сейчас мы находимся. Да хоть бы и в Индии. – Деятельный Певкест не желает предаваться грусти.