Песчаный вихрь

Шлеп, чвак, жух! Шлеп, чвак, жух! Странные шаги справа по коридору, как будто прыгает лягушка, закованная в цепи. А слева другой звук: ляп-ляп-ляп – сандалии без задников, и уверенный топ-топ рядом с ними.

– А-а-а, любезный Охим, – преувеличенно-бодрый голос Агерлика. – Тоже заблудился? Признаться, я до сих пор не привык к здешнему лабиринту, а уж в темноте вообще все коридоры кажутся одинаковыми. И почему хозяйка не прикажет зажечь лампы?

– До того ли ей? – проворчал в ответ вольноотпущенник.

 – Тоже, небось, боится. Эта брюнетка пострашнее целого отряда стражников. Поймает кого-нибудь на лжи – и будь здоров, передавай привет Аиду.

– А ты не лги, – со смешком посоветовал Агерлик. – Лично я собираюсь говорить от чистого сердца.

– Соген хуже, – вступил в разговор Солоний. – Он бы вообще не стал разбираться.

– Я и сам об этом подумал, – поддержал Охим. – Счастье, что буря заперла его в канцелярии.

Голоса постепенно стихали, шаги удалялись.

Глафира еще немного постояла у двери, но ничего важного не услышала и пошла умываться.

Полчаса спустя она заняла одно из высоких кресел в бабушкиной библиотеке. Рядом сидела Ксантия, а Энлиль устроился на мозаичном полу, скрестив ноги и заложив за ухо запасной каламос для письма. На них с укором взирали статуи Афины и Аполлона, охранявшие книжные шкафы с открытыми полками. В таком великолепном зале с мраморными колоннами, высоким потолком и богатой росписью полагалось предаваться размышлениям и читать, а не выяснять, кто утопил римлянина во время купания.

– Тебе знакомо имя Аркада Арсинойского? – спросила Ксантия, убирая в ножны отполированный до блеска кинжал. Не считая оружия, ничто в ее облике не напоминало воина: синий хитон с золотой каймой, струящийся красивыми складками, и сапфировые гребни-бабочки в гладких черных волосах делали ее похожей на принцессу.

Когда Гомер описывал Елену Прекрасную, он, должно быть, представлял себе именно такой образ. Однако говорить этого вслух не стоило: Ксантия только презрительно сморщится и посоветует меньше увлекаться поэзией.

– Конечно! Это внук Олимпии. Я видела его пару раз на фестивале Себека и бабушкиных званых обедах, но не перекинулась с ним и парой слов. Невзрачный, тихий, молчаливый, не слишком остроумный – вот и все, что могу сказать.