От судьбы не уйти

Вечером в пятницу он наконец решился – привёл в порядок свои святочные одежды, вымылся с мылом, расчесал деревянным гребнем давно не стриженную бороду, даже под мышками белой глиной натер, чтобы в субботу, с утра пораньше, загрузив с Яшей товар на подводу, съездить на ярмарку с двойной пользой, осмотрительно скрыв от чужого глаза давно намеченную встречу с Явдохой.

«Травы должны быть в росах, жена – при муже, а при детях – матушка», – подначивал он себя для пущей уверенности, стряхивая с начищенных с вечера сапог крупные прозрачные капли.

С тем и отправился на базар, умышленно не обращая внимания на красноречивые, насмешливо-вопрошающие взгляды Якова. «Не надо мне чужих советов – я сам себе указ», – ворчливо думал он, на всякий случай отворачиваясь, чтобы не смотреть Яше в глаза.

Странное дело, вроде планами своими он ни с кем не делился, но, видимо, слава его бежала впереди него, так как первый же встреченный им старый знакомый начал разговор со слов:

– Слыхали, ты женой решил обзавестись.

Давно пора, детям мать нужна, а тебе – на подворье хозяйка. Может, присоветовать кого? Ты это, не стесняйся, если что, за мной не станет – сосватаем, кого душа пожелает.

Филиппа немного покоробило от слова «мать», но что поделаешь, если правду мужик сказал. После смерти Насти в доме, не считая Татьяны, вообще не было ни одной молодицы. Он обвёл глазами праздничную толпу, выискивая Авдотью или хотя бы общих с ней знакомых, но тщетно, Дуня как сквозь землю провалилась.

Не дали результатов и расспросы. Как только речь заходила о знахарке, люди шарахались от него, как от прокаженного, не помогали даже уговоры.

К полудню слово за слово выудил он, что женщина слегла, и болезнь её, как считали многие, неизлечима. Рассказывали, что раньше хоть в себе была, а на днях совсем занемогла – бредить стала, заговариваться, будто дочиста лишилась ума. Шептались, всё про конец света к Рождеству Христову твердит, про искупление грехов, а ещё – про покаяние на смертном одре, дескать, даже днём покойники мерещатся, к себе зовут, понуждают каяться, чтобы не сгореть в аду.

Хворь её на порчу грешили, мол, важному кому-то дорогу перешла. Так и сказала Филиппу давняя мамина подруга: «Была бы чахоточная или заразная – всё бы ничего, болезнь ещё никто не отменял, так нет, сохнет человек, страдает, а по какой причине, никто не знает. Мать еённая покойная, царства ей небесного, тоже на голову жаловалась.