Лицемеры

В какой-то момент, это стало вопросом выживания его достоинства. Он собрал пожитки, которые осмелился назвать своими, – а это было непросто сделать в доме, в котором, по словам отца, не было ни одной вещи, которую бы Дик заслужил, – и слинял.

Что же касается его матери, Долорес, то, конечно, она сопротивлялась. Здравому смыслу. С некоторыми сомнениями она все же всегда и во всем была на стороне отца, впрочем, она не оставляла надежд, что всё изменится. Но когда Дик пытался выяснить, что же именно должно, по ее мнению, измениться, в ответ летели только оскорбления.

Тезисы, как их называл Дик, в надежде услышать основания, но их никогда не было. Или они звучали, но только в виде других напастей.

Лишь к девятнадцати годам Дику хватило ума понять, что основанием был сам факт его существования бок о бок с ними. Они не могли в этом признаться ни ему, ни себе, поэтому объясняли все его проступками. Надо ли говорить, что правила, которые он преступал, взаимоисключались?

Дик, ты уже достаточно взрослый, почему мы должны тебя кормить? Уже здоровый лоб, а все сидишь на нашей шее.

Покупай еду себе сам.

На еду денег он видите ли заработал, а сахар можно и у нас потихоньку отсыпать? Как же ты жалок, Дик. Как ты будешь жить с людьми, тебя ведь ни одна девушка не потерпит…

Покупаешь теперь все только для себя, складываешь в свой жалкий уголок в холодильнике, а о других не думаешь, Дик? Может, тогда купишь себе собственный холодильник? Господи, кого же мы воспитали…

Зачем ты это купил, Дик? Нам? Нет, не нужны нам твои подачки.

Кушай это сам, не обляпайся.

Обляпал? Как это не ты, а кто еще это мог быть? Нет, это не Леон, он не бывает на кухне! Только после тебя остаются грязь и разрушения! Ты хоть что-нибудь здесь сделал сам, чтобы с чужим так обращаться? Как же ты надоел!

И так было во всем. Дик честно пытался не давать своими действиями повода для скандала, даже не догадываясь, что он и есть повод.

Во всяком случае, с момента, как он начал кочевать с койки на койку у кого придется вплоть до того, пока не научился снимать жилье сам, его отношения с семьей стали если не сердечными, то по крайней мере теплее, чем раньше.

Мать по телефону грезила о заботе, которую не желала проявлять при встрече, а отец просто молчал – его рот неприязненно сжался и больше не извергал ругательств и унижений. А это уже само по себе было достижение.

– Можешь пожить у меня, если хочешь.

Чип задумчиво потеребил свой галстук.