Точка Невозврата

В последнее время он черпал силы исключительно в алкоголе. Его полководческая звезда, ярко сверкнувшая весной в Донбассе, неумолимо закатывалась.

Не будь на командующем военной формы, он вполне мог сойти за комика провинциального театра, причём опустившегося. Бритое лицо от систематических возлияний обрюзгло и приобрело стойкий свекольный окрас. Толстые щёки висели, переспелую сливу напоминал нос. Крохотные, близко посаженные глаза были из той категории, что злые языки называют свиными. К слову сказать, сходство с кабаном генерал имел незаурядное.

Одышливо отдуваясь, цепляясь руками за поручни, командарм с трудом спускался из вагона. При этом попытку расторопного адъютанта помочь он гневливо отверг.

Полковник Скоблин в честь прибытия начальства побрился и натянул белые замшевые перчатки. Зычно скомандовав: «Поолк, смирна, равнение на-правва!», стрелой взлетел на насыпь для доклада.

– Здравствуйте, мои дорогие корниловцы! – проникновенно обратился к строю генерал.

Ответное приветствие перебил грохот снаряда, разорвавшегося в сотне саженей. «Шальной залетел или по нам пристреливаются?» – озадачился каждый. Впрочем, реакции никто не проявил: господа офицеры и добровольцы – дабы не быть уличёнными в трусости; солдатская масса – отупев от усталости.

– Вольно, – Май-Маевский опустил пухлую руку, подрагивавшую на уровне мочки уха.

– Вол-льна! – звонким эхом откликнулся Скоблин.

Не выходившие много дней из боёв ударники были грязны и оборваны, бросалась в глаза нехватка тёплой одежды. Тем не менее корниловцы старались держать фасон, глядели бодро, молодцевато тянулись.

Генерал, относя их настроение на свой счёт, подумал сентиментально: «Помнят меня солдатики, любят». В действительности оживление вызвал появившийся из вагона командир полка Пашкевич. Слабый после ранения, ещё более исхудавший, он шёл неуверенной походкой, словно колыхаемый ветром. Разумеется, все отметили новые погоны на его плечах – полковничьи.

Отдавая честь своим питомцам, Пашкевич с жимом в сердце отметил, как поредели их ряды, пока он валялся на госпитальной койке. И половины не осталось от двух с лишним тысяч штыков.

Май-Маевский начал приветственную речь. Оратором он был скверным. Говорил длинно, излишне сложно для понимания простого человека и вдобавок тихо. Его разбирали лишь стоявшие в центре, флангам доставались бессвязные обрывки.