Под часами

Может быть, ему только казалось, что просматривал он у себя сам – некую предвзятость, а оттого натужность и неуверенность интонации. Мы сыграем, сыграем вам, но не обессудьте, что сыграем это… он хотел продышаться – за всё.

Из того, что приготовил завлит, он прочёл две пьесы, понял, что остальные будут такими же, собственно говоря, – по вкусу своего, навязанного ему помощника, взял всю пачку пьес домой, якобы для чтения, и положил под стул возле телевизора… он подозревал, что завлит стучит.

И давно, поскольку лет на двенадцать старше его…

Он опять сидел в комнате, завешанной марионетками, Шут теребил его волосы рукой, заглядывал в лицо, в глаза, беззвучно раскрывал рот, готовясь что-то сказать, вздыхал и отворачивался.

Автору Эля позвонила неожиданно: «Ты мне нужен. Хотела бы с тобой посоветоваться». Он поехал. Вопросов не задавал – в редакции все всё слышат.«Посмотри, – сказала она, когда вышла соседка по комнате, – и достала десятка два листков из стола.

 – Фамилия тебе ничего не скажет». Он принялся читать, положив перегнутые вчетверо листы на колени. «Какой-нибудь графоман, да и никогда профессионалы не присылают стихи в почтовом конверте…»

На войне нам хватало работы —

Что кому, – но хватало на всех.

Мы телами закрыли не доты,

А к власти дорогу наверх…

«Ничего себе!» И дальше.

Мы все – убийцы в орденах,

А что другое мы умеем?

– Ты где это взяла?

– В конверте.

– Покажи?

– Там нет обратного адреса.

– И что ты с этим будешь делать?

– А что с этим можно делать?

Фамилия, конечно, была не своя. Какой там к чёрту С. Сукин. Адреса не было. На штемпеле п/о Заморёново. Заморёново, да сколько их по России… Заморёново. Ясно, что человек не хотел, чтобы к нему постучались ночью… значит… значит… что это значит? Жалко.

Человек понимал, что он пишет… Через два дня стихи вернулись к редактору. Итак, она совершила недозволенное – выносить рукописи из редакции чужим не дозволялось – только редактору и рецензенту. Но Автор их не перепечатывал – сдержал слово.

Всё казалось зыбким и напридуманным. К тому же прошло почти тридцать лет с той страшной послевоенной поры. Ещё более страшной, чем довоенная.