Семь лет до декабря. Белые кресты Петербурга

– Император Павел мне не больно-то доверял, зная мою близость к князю Потемкину. А теперь уж и вовсе какой из меня охотник! Так, теоретик, разбираю бумаги прадеда[7 - Граф Андрей Иванович Остерман, сподвижник Петра I]. Как раз нашел кое-что любопытное к эпистоле Каразина и к волшебным способностям дворян Петра Великого. Что ж, едем?

– А вечером к Шаховскому? – Милорадович подмигнул. – Как, Александр Иваныч? Поверьте, тамошние Хариты…

– О нет, увольте и от Харит, и от иных искушений! Общество наше болтливо, и если дойдет в Москву до Лизетт…

– Душа моя, но ведь она сейчас в вашем Ильинском? Кто ей скажет, зеркало или карты?

– Зеркало или карты, Михайла Андреич, ей всегда скажут, правдивы ли слухи.

Что до Ильинского, что ей за беда, когда в деревню к ней готова явиться хоть вся Москва! Une dame tr?s puissante[8 - Очень влиятельная дама (франц.)]…

Милорадович укоризненно вздохнул и встал. Остерман вновь покачал головой, улыбаясь.

– Мне вполне хватит семейного общества у Голицыных.

Вообразите – ma sCur[9 - Моя сестра (франц.), имеется в виду Наталья Ивановна Голицына.] Натали почуяла, что Долли влюблена в Валерьяна, а ведь ей всего четыре года, и он еще Пажеского корпуса не кончил. Но у Наташи уже большие планы, а у меня от них голова кругом!

– Бог мой! Маленькие детки – маленькие бедки? Я вот старшего племянника вытребовал к себе для особых поручений, а выпустится Алешка – надо будет и его, они ребята способные.

Федор, душа моя, вели-ка приказать экипаж его сиятельства к подъезду. Мы ведь едем?

– Едем, – согласился Остерман. – Кофе для вас сварить я расстараюсь и дома, – и добавил вполголоса, с привычной ловкостью натягивая зубами единственную перчатку: – Только Федора Николаича не приглашаю, уж простите, ради разговора. Ему ведь найдется, где пообедать?

– Думаю, да, – с некоторым сомнением отозвался Милорадович, расправляя форменную двууголку. – Ежели он все деньги мне на табак не спустил.

Впрочем, все равно ему в полк возвращаться.

Вылетев с пылающим лицом из кабинета за возком, Глинка едва не пришиб домового распахнутой дверью.

***

Одолженный Остерманом возок укатил – с конских морд свисали сосульки. Звезды застывали в темном небе над заснеженным каналом святой Екатерины. Промороженно и недобро замер в ночи Петербург, щурясь на управляющего им по случаю чужака слепыми провалами подворотен.