Дерзкая галичанка

«И все же князю Поройцеву трудно будет оценить достоинства Ганны, если он обнаружит, что она поддерживает знакомство с этой беспутной женщиной», – подумал он.

– Но ваш великий князь Константин тоже не живет со своей женой. И, судя по сплетням, эта его пани Грудзинская в десять раз хуже госпожи Звягловской.

– Члены августейшей семьи могут поступать, как им заблагорассудиться, мы простые люди – им не чета и наше мнение им не указ, – возразил Олег. – Но лично мне не хотелось бы, чтобы ты разыскивала эту мадам Звягловскую.

Маловероятно, что вы встретитесь в тех местах, где я собираюсь тебя представить. А если она все-таки рискнёт появиться в нашем доме, Спиридон получит необходимые указания и эта дамочка никогда не сможет застать тебя. Но, надеюсь, эта женщина не станет вторгаться в наше скромное жилище, ища встречи с тобой. Как ты считаешь? Она была твоей близкой подругой в провинции? Она и тебе показывала модные парижские журналы?

– Нет, что ты. Она ведь значительно старше меня.

– Ну хорошо, – сказал он, заметно успокоившись.

– Просто она была близкой э-э– знакомой моего отца.

Ганна поняла, что ее дальнейшие расспросы в столь неподходящий момент не приведут ни к чему хорошему. Она постарается найти менее придирчивых людей, которые смогут навести ее на след пани Звягловской.

Ганну ожидал день, полный забот и хлопот. Надо было договориться с модисткой и парикмахером, написать письмо отцу и сообщить, что пани Звягловская все еще одинока.

Поэтому она не возражала против предложения Олега вернуться домой.

Глава 5

За завтраком дамы обсуждали кандидатуры модисток и фасоны платьев. А сразу же после еды Елена Матвеевна послала записку первой модистке столицы, мадам Лагайль. Банкнота крупного достоинства, вложенная внутрь, сыграла свою роль, и мадам сразу же прислала записочку, сообщив, что посетит ее сиятельство следующим утром в одиннадцать, с образцами и моделями.

Во второй половине дня им пришлось отложить все свои дела, так как приехала Софи (Софья Петровна) Брундукова с дочерью Маланьей, которую все звали на французский манер – мадемуазель Мелани. Ганну интересовала главным образом дочь, в которой она надеялась обрести подругу и наперсницу. Но надежды испарились прежде, чем Мелани произнесла первое слово. По правде говоря, они испарились при первом же взгляде на эту бледную, худую «северную нимфу».