Очарованный край

Жива она была и очень даже здорова. Так еще на меня накричала. Ты же сама от матери ушла, жить с ней не могла.

Настя смотрела скорбными глазами, в которых уже набегали слезы.

– Подожди, подожди! – подозрительно отступила на шаг Люба. – Ты что, и вправду веришь, что твою мать зарезали в виде козы и закопали под этим деревом?

– Береза выросла на ее косточках, – еле слышно прошептала Настя.

– Так, так. Да в этой деревне у тебя тюндель потек*! Не хотела участвовать в шоу, так бы и сказала. А тебе то Ромку подавай, то Серегу.

Может вообще всех парней заберешь? – сама себя распаляла Люба, хотя Настя уже не решалась вымолвить ни слова. – Меня не было всего час, а вы в роли вжились по-Станиславскому, блин! А «новая жена» – это ты про маман? И Сан Саныч тебе никакой не отец. С ума тут все посходили!

Люба размашисто пошла к дому, периодически дергая подол, который цеплялся к кустам.

В избе смолисто пахло дымком. От печки разливалось тепло. Женщины собирали на стол.

Люба хотела проскочить мимо, но маман тут же ухватила ее за локоть и усадила на лавку.

Люба вяло поковыряла большой деревянной ложкой в плошке с кашей, отодвинула ее в сторону. Увидела творог и машинально начала его есть, чтобы только от нее отстали.

Однако обида и злость на то, что все идет не так, вылились слезами. Люба шмыгнула носом один раз, другой и, не найдя платок, промокнула щеки краем одежды. Маман подошла сзади, ласково погладила по плечам и снова затянула:

– Перестань ты, дочка, плакать, не горюй, моя родная! Целый год ты кушай масло: будешь ты еще прекрасней.

На другой год ешь свинину, сделаешься ты статнее. А на третий – хлеб молочный, и красавицею станешь.*

– Да ты вообще офигела! – Люба сбросила ее руки. – Какой хлеб! Какая свинина! Какое масло!

Люба со злостью швырнула ложку, метнулась в свой закуток и задернула за собой занавеску, как будто эта тряпичная преграда способна была отгородить ее ото всего мира. Однако за Любой так никто и не пришел.

Она сама не поняла, как задремала. Даже не заметила Настю, тихо проскользнувшую на соседнюю кровать.

Ночью Люба проснулась. Ей послышались голоса. Она лежала в темноте и прислушивалась. Дом жил тайной жизнью. Протопали два-три шага от легких ножек, в конце скрипнула половица, и все исчезло. Потом ставня начала раскачиваться, как будто ее пытались открыть снаружи. Не вышло. Стукнули в сердцах об стену и бросили.

Снова послышалась возня и голоса.