Матильда. Тайна Дома Романовых

Леньяни поправила что-то на ее плече:

– С Богом, дорогая!

Феликс Иванович всегда твердил дочерям, что балерина, которая топает на сцене, словно рота солдат на параде, не может называться балериной. Танцевать нужно легко и воздушно, чтобы у зрителей создавалось впечатление, что пуанты практически не касаются пола, а сами движения балерине ничего не стоят. Смотреть на тяжелый труд никто не захочет.

Матильда порхала, будто невесомая, воздушная, нежная. Зал аплодировал даже по ходу танца.

И вдруг… Прыжок тоже был легким, но тонкая бретелька… лопнула? Нет, она просто отцепилась, хотя была закреплена хорошо, костюмерша свое дело знала.

Зал дружно ахнул.

На мгновение, всего на мгновение воцарилась тишина, замерли руки дирижера, замерли все на сцене и в зале – одни потому, что увидели пикантное положение юной балерины, вторые потому, что увидели реакцию первых.

В таких случаях обычно говорят, что мгновение продлилось вечность.

Но никакой вечностью оно для Матильды не было.

– Не смей останавливаться, продолжай! Не останавливайся!

Та возражала:

– Но мне неудобно, папа?…

– Неудобно?! Ты отдыхать на сцену пришла или работать? Твоего неудобства на сцене не существует. Ничего не существует. Даже если после прыжка попадешь ногой на гвоздь и он вопьется в твою ногу, – продолжай! – Увидев расширенные от ужаса глаза дочери, фыркнул: – Да-да, забивай этот гвоздь каждым следующим прыжком.

Гвоздь… А тут развязавшаяся бретелька. Неудобство, мелочь…

Матильда вскинула глаза на замершего дирижера и… продолжила движение. Энрике Дриго поспешно повернулся к оркестру, чуть ускорив темп, чтобы догнать балерину.

Зал ахнул снова.

Ники держал бинокль перед глазами, но особенно никого не разглядывал. И в этот момент он смотрел не на ноги балерины или ее грудь, а на лицо. Вспомнилась фамилия, произнесенная отцом еще в вагоне перед самой аварией: Кшесинская.

Он не сразу понял, что произошло, но успел увидеть главное – глаза Кшесинской.

Ники не заметил ни обнаженную грудь, ни реакцию окружавших Кшесинскую балерин на сцене, он увидел мелькнувший в глазах ужас и сменившую его упрямую решимость. Для другой случившееся стало бы концом карьеры, возможно, станет и для Кшесинской, но пока балерина не сдавалась.