Последний день лета

Сися собирался было сказать что-то восторженное, но Шварц не позволил себя перебить.

– А может, и не познакомлю – нахуй ему лохи всрались, которые малолеток не могут к ногтю прижать. Кусают их тут, блять… – Шварц зло хмыкнул. – Покажешь завтра, как лох тебя уважать должен. Я проверю.

– Брат, увидишь! Поломаю гондонов! – запоздало подкинулся Сися.

Но Шварц уже растворился в темноте, из которой так неожиданно появился.

14

Пух сам понимал, как странно это звучит, но – он начал скучать по урокам игры на фортепиано.

Оказывается, они удивительным образом структурировали его жизнь: школа была скучной необходимостью, фортепиано было мучительной и тоже скучной необходимостью, но после всего этого была – свобода!

Под свободой Аркаша понимал чтение свежего фантастического романа или работу над свежим фантастическим романом – последний сочетал в себе (и, разумеется, по всем параметрам превосходил) сюжетные линии «Звездных войн», книг Гарри Гаррисона и странноватого болгарского комикса, который Пух купил в магазине «Филателия» на улице Энгельса (сэкономив деньги на завтраках).

Комикс был потрепанный и с очевидным уклоном в космическое софткор-порно; болгарский язык выглядел диковато: написано всё было вроде как кириллицей, но предельно непонятным образом. Пух догадывался, что? происходит в произведении, по контексту; картинки давали некоторое представление о сюжете. Сюжет, правда, был таким, что Пух на всякий случай хранил книжку в дальнем углу своего шкафчика, с носками и трусами, – родителям незачем было знать о приключениях полногрудых звездных воительниц. Лишнее это.

Еще возясь ключом в замке, он услышал мамины всхлипывания. Пух замер, пытаясь унять колотящееся сердце. Что случилось?!

– Аркаша, это ты? – прерывисто сказала Софья Николаевна.

Пух швырнул портфель в прихожей и кинулся в гостиную. Никого постороннего дома не было; мама, кажется, выглядела обычным маминым образом, – что же тогда стряслось?

– Куда в уличной обуви?!

А, ладно. Значит, всё в порядке.

Аркаша вернулся в прихожую, выковырнулся из кроссовок производства обувной фабрики имени Микояна и пошел на второй заход. На сердце было по-прежнему неспокойно.

– Мам, почему ты плачешь? Кто тебя обидел?

– О, сын, обидел – это не то слово, – театрально сказала мама, блестя заплаканными глазами.

Пух озадаченно заморгал, ожидая объяснений, – он знал, что они обязательно воспоследуют.

– Твой отец причинил мне немыслимую боль!

– Что?! Мам!..