Публичное одиночество

Мои иллюзии закончились, когда, однажды приблизившись, случайно увидел, как принималось одно решение. Неважно какое. Но оно принималось пьяными людьми. Думаю, что то же самое происходило в Беловежской Пуще.

Я этого точно не знаю, но мне так кажется.

Перед глазами – тот случай: люди пили водку, как будто ее у них отнимают, как лекарство от страха. Выпили три бутылки водки вчетвером в течение двадцати минут под виноград.

И через полчаса – внутреннее освобождение: мы это сделаем по большому телефону.

В одну секунду было принято решение, имевшее затем негативные последствия…

Хотя сегодня в политике и во власти уже есть люди, которые научились отделять зерна от плевел. Они смотрят вперед, их интересуют перспективы того региона, за который они отвечают. Им важно, как к ним относятся люди. Да, можно запутать людей грязным омерзительным пиаром. Я наблюдаю за тем, как подло, пошло, грязно и мерзко проходят выборы в некоторых регионах. Но в то же время вижу достойных людей, которые совершенно спокойно, ровно дыша, ничего не боясь выигрывают.

Они убеждены в правильности своих позиций, нужности обществу, в вере в них избирателей. Этих политиков обошла стороной социальная мутация. (I, 81)

Селекция власти

(1990)

Последовательная селекция властей предержащих – прямая дорога к вырождению, к уничтожению корневой системы национального самосознания, а это в свою очередь ведет к самоуничтожению… (I, 33)

Советская власть

(1992)

Советская власть всегда знала о наивной нашей вере (во власть вообще) и озабочена была одной проблемой – самовоспроизводством.

В течение долгих десятилетий шла селекция. Для того чтобы занять пост у власти, нужно было доказать доподлинно: что ты в поколениях ничтожество, и чем ниже твое происхождение, чем меньше в тебе генов, которые так или иначе устремляли бы тебя к свету, к знаниям, к науке, тем больше ты имеешь прав руководить другими… (II, 25)

Художник и власть

(2002)

Я мечтаю любить власть.

Мечтаю.

Я хочу любить Государя, любить Сенат. В России вообще ничего хорошего без любви невозможно.

Я так хочу, чтобы это были люди более достойные, чем я. Так хочу, чтобы те, за кого я голосую, оправдывали мое доверие.

Я совершенно не хочу жить по принципу: если ты художник, то должен пить, как подорванный, ругать все вокруг и помереть от туберкулеза под забором нищим, оборванным, оболганным, и только через тридцать лет твои рукописи найдут за печкой.