Сталин летом сорок первого

И уточнила, что подручный комиссара приказал доставить к нему буржуйского отпрыска живым или мёртвым.

Мишу весь день прятали на гумне, а сами, видно, совет держали – что делать-то? Прознают, что родичи в Пирогово, придут и быть беде. Решили, что надо ему скрыться. А как? Вроде и не по-людски, вроде и не по-русски, да только ночью муж тётки отвёл его далеко от деревни. Благо потеплело и дождь прекратился.

Остановились близ города, и сказал дядька на прощание:

– Ты, Мишаня, забудь, из какого села идёшь и как звать мамку твою.

А пуще всего забудь имя барина. Не то, так я думаю, не сносить тебе головы. Не сносить…

Он смахнул со щеки слезу.

– Вот тебе, Мишаня, посох на счастье. Я с ним на заработки в город хаживал. Ступай, поищи приют. Я б сам тебя туда отвёл, да как бы лишних вопросов не стали задавать. Как отвечать? А ты ничего не знаешь, ничего не помнишь! О барине совсем не поминай! Да и мамкино имя тоже забудь, надолго забудь. Понял? Говори, что давно бродяжничаешь…

Всё «забыл» Мишаня, хотя как совсем-то забудешь, если фамилия помещика была чем-то созвучна с названием реки, на которой стояло село.

Река Теремра! И вот теперь услышал, что это – Терем Бога Ра!

От реки и пошла такая непривычная для тех мест фамилия. В селе много было Савельевых, Тулиновых, были, как водится, Ивановы.

Как сквозь туман, окутавший прошлое, прорезывалось то, что произошло. Прямиком пошёл в город, но, напуганный предупреждениями, что его ищут каратели, долго ещё по улочкам бродил, хотя чего ж им в городе-то искать? Вот уж и день новый занялся, осенний день.

Городок, название которого теперь уж стёрлось в памяти, утопал в золотистой листве.

Видел стайки бродяг, снующих по улицам. Быстро так появлялись из подворотен и так же быстро исчезали. Пристать к ним побоялся – чужака не примут. А тут как раз облава на них. Заодно и его изловили. Привели в приют, втолкнули в какую-то комнатушку, где мужчина в белом халате спросил строгим голосом:

– Звать как?

– Михаилом.

– А фамилия?

– Почём я знаю? Отца в ту ещё войну прибило, а мать померла.

– Так уж и не знаешь? Да брось ты эту свою палку.

– То не палка, то посох мой…

– Посох? Вот и запишем тебя Посоховым. Запомнишь?

– Запомню.

– Лет сколько?

Пожал плечами. Сказано было мужем тётки ни слова о себе – не помню и всё. Так и ответил, что знать не знает. Проворчал что-то человек в белом халате, да и записал наугад – «девять лет». Почему девять? Может, для ровного счёта – шёл 1919 год.