Ищите меня по остывшим следам…

Стали попадаться кирпичные двухэтажные дома, вокруг которых были разбиты клумбы. Якутск очень понравился Платону – ему стало радостно, что он будет учиться в этом большом городе; что он и сам в недалеком будущем станет городским; что он также галантно будет ухаживать за дамами и вести светские разговоры.

Благодаря письму общественности на имя директора и попечительского совета Городского четырехклассного училища, Платона зачислили в число его учеников. Училище размещалось в одноэтажном здании. В восьми его классах учились дети мещан, служащих и бедняков.

Небольшого росточка, щуплый восемнадцатилетний Платон казался младше своих годов. Осенью, с начала учебного года, их торжественно построили перед крыльцом училища. Директор училища Мережков, высокий мужчина сорока лет с громоподобным голосом, поздравил учеников с началом учебного года. Затем, еще тихие, настороженно оглядывающие друг друга, ученики прошли в классы. Когда закрылись двери класса, Платону стало грустно, он вспомнил родных, свой алас, дружков по играм, захотелось даже всплакнуть, но живой и энергичный голос учителя вывел его из этого состояния:

– … вы пришли в эти стены за знаниями.

Знания – словно мышцы на вашем теле. Когда вы познаете – вы становитесь сильнее! И когда вы станете сильнее умом, то огромный и прекрасный мир распахнется перед вами. И я один из тех, кто поможет вам открыть для себя врата знаний. Я учитель словесности Петров Сергей Виссарионович!

От Сергея Виссарионовича исходила молодость и то одухотворение, которое так тянет к себе молодые, нетронутые злом сердца.

«Я буду учиться!» – искренне прошептал про себя Платон.

Потянулись дни учебы, но алгебра и геометрия давались Платону тяжело. Он никак не мог понять, как из этого сонма катетов, гипотенуз, умножений и числа цифр могут появляться какие-то стройные теоремы. И сам учитель алгебры Селиванов, которого ученики за глаза называли Пифагором, вызывал у Платона неприятные ощущения. Это был маленький мрачный человек с целой кучей нечесаных волос.

Трудно было заставить его улыбнуться, еще труднее было признать это за улыбку, точно кто-то насильно растягивал рот Селиванову. Когда Селиванов останавливал свой взгляд на Платоне, тому казалось, что он всходит на эшафот. Остальные ученики тоже боялись его.

– Слепцов! К доске, – с видом инквизитора сказал Селиванов.

Платон, сжимая в руке мел, попытался объяснить теорему.

– Садитесь! «Два», – смачно выговорив в очередной раз, Селиванов сделал отметку в журнале.