Ветвь Долгорукого

Рядом с ним шагал в рваной одежде, сильно заросший худощавый мужчина и тянул какую-то ноту – пел молитву на незнакомом языке, и сзади Олекса слышал женские голоса, там тоже люди пели молитву. Он догнал человека, который, согнувшись, нес на спине большой тяжелый крест. Пот обильно катился по щекам носильщика, ноги его, заметно дрожа в коленях, медленно переступали со ступеньки на ступеньку, но он не останавливался, не бросал ношу. Среди идущих были не только здоровые, но и явно больные люди: некоторых вели под руки, опираясь только на руки, двигался вверх и безногий калека.

– Голгофа! – раздался впереди чей-то густой голос.

И вскоре, дойдя до вершины взгорки, толпа стала рассыпаться. Все искали места, где же стояли те три злополучных креста, на одном из которых был распят Иисус Христос, а на других разбойники? Олекса увидел мужчину, который нес свой крест. Теперь он сидел около своей тяжелой ноши и плакал, вытирая грязным рукавом слезы. Плакал, но на лице его была улыбка – он исполнил свой долг – прошел дорогой страдания Господа.

Его никто не распинал, люди проходили мимо, даже не оборачиваясь на него. Так нежданно-негаданно Олекса побывал на одном особенно почитаемом Святом месте Иерусалима.

В тот день ему не удалось помолиться у Гроба Господнего. Вечером он с трудом отыскал богадельню, которую такие же, как он, паломники называли «приютом германцев». Добравшись до задней стены здания, Олекса кинул на пол сумку вместо подушки и быстро, стараясь узаконить это место для себя, улегся, прикрываясь накидкой.

За карман с монетами он не беспокоился: здесь люди скопились не за тем, чтобы совершать новые грехи, а чтобы отмаливать старые.

На следующий день он долго стоял у Гроба Господнего и молился, шепча одну молитву за другой, какие только знал. В храме Воскресения Христова не было большой толкотни, но много в нем находилось людей в монашеских одеждах. Впереди него стояли четверо насельников монастырей: две женщины и двое мужчин.

Один из монахов часто оборачивался назад и все рассматривал Олексу, отчего тому становилось не по себе. Он уж собирался выйти из храма, когда монах, обернувшись еще раз, подмигнул ему и, к великому удивлению и радости, по-русски спросил:

– Свой?

– Свой, – невольно вырвалось у Олексы.

Он никак не ожидал такого вопроса – и вдруг такое родное, теплое и знакомое: «свой».

– Одежда разная, но харя наша, – улыбнулся монах.